Чтение онлайн

— Ну, что? — нагнувшись к самому уху дяди Никиты, спрашиваю я.

Он хлопает глазами и… икает. Сережка корчит уморительные рожицы. Пыль и дым заполняют подвал.

Мы окапываемся на западной окраине города. Справа от нас кладбище. Немецкая артиллерия крошит кресты и памятники, перекапывает могилы.

— Даже покойникам не дают покоя, — утирая потное лицо рукавом гимнастерки, ворчит дядя Никита.

Я передаю лопату Сережке и отдыхаю. Ладони саднят. Гляжу на них и вспоминаю пройденный путь от Харькова до берегов Волги. Сколько же перекопано земли? Ведь за последние три-четыре месяца мы только и рыли эти окопы. Бывало, не успеешь выбросить последнюю лопату земли, а командир роты уже бежит с новым распоряжением: «Приказано сменить позицию!» И снова, как крот, вкапываешься в землю, натирая на ладонях все новые и новые мозоли… А ведь не всегда удавалось отыскать лопату. Если и были у кого саперки, так занимай очередь и жди. А время-то не ждет. Коли приказано окапываться, выполняй приказ без промедления. Вот и грызешь окаменевшую глину чем попало: то штыком, то ножом перочинным, а то и руками.

Окопы… окопы…

Семушкин бросает лопату и, придерживая штаны, бежит на задворки. Когда он возвращается, я спрашиваю:

— Опять живот, дядя Никита?

Он качает головой и тихо стонет:

— Живот, Митрий.

Его лицо пожелтело, под глазами набрякли синие мешки.

— С чего бы это у вас?

— А черт его батьку знает. Может, с воды али еще с чего. Такое уж у меня брюхо никудышное. И получается, что я шкелет шкелетом.

— А может быть, все же то масло виновато? — осторожно намекаю я.

Семушкин смущенно водит пальцем по брустверу окопа.

— Не-е знаю… может, — уныло отвечает он. — Я ведь, Митрий, тово… не разнюхал, что олифа. Оно, конечно, виноват… Перед вами виноват…

— Нисколько вы не виноваты, — успокаиваю его. — Только вот живот…

Но тут я чувствую в желудке сильную резь. Выскакиваю из окопа и бегу за ближайшую развалину. Через несколько минут возле меня «приземляется» Подюков.

Неожиданно появляется двухфюзеляжный вражеский корректировщик. Завывая моторами, самолет кружит над нашими окопами.

— Сережка, берегись: тебя засек!

— Почему это меня, а не тебя?

— Потому что ты…

Тут я вижу, как что-то черное и бесформенное отрывается от «рамы» и летит прямо на нас. Неужели опять бочка? Тогда почему она так медленно падает?

— Сережка, бомба!

— Нет, это какая-то колбаса. Видишь, как она деликатно кувыркается.

Для безопасности мы все же ныряем под крышу, сброшенную на землю вместе со стропилами и балками. У меня над головой синим озерцом светится рваная дыра. Я поворачиваю голову и разыскиваю «колбасу», отделившуюся от самолета. Она продолжает кувыркаться в воздухе, медленно теряя высоту. И вдруг на нас посыпалось множество мелких, как ручные гранаты, бомб. Железными градинами они захлопали по нашей обороне. Ливень осколков обрушивается на крышу, под которой мы с Сережкой, точно кролики, жмемся друг к другу.

Я гляжу на крашенный суриком выступ железа и мысленно прощаюсь с жизнью.

Через минуту эти отвратительные хлопки умолкают.

— Сережка!

Молчание.

— Сережка, жив?

— Словно бы жив, — высовывая голову из-под какого-то тряпья, говорит он.

Первое знакомство с «хлопушками» состоялось.

Когда мы спрыгиваем обратно в окопы, Семушкин докладывает:

— Двоих… и троих поранило.

Нам понятно, что это значит.

— Кого?

Дядя Никита называет фамилии погибших.

К вечеру нас атакуют немцы. Хотя мы ждали этой атаки, но при виде десяти ползущих танков у меня засосало под ложечкой. Вероятно, то же почувствовали и мои товарищи.

Вдруг несколько разрывов вздыбились перед танками. Это наши зенитчики, что стоят за ближайшими домами, открыли огонь по наземным целям.

— Молодцы, зенитчики!

Семушкин деловито прицеливается и первым открывает огонь. Потом неторопливо щелкает затвором и снова нажимает на спуск. Сережка и я палим напропалую.

Один за другим вспыхивают два фашистских танка. После короткого замешательства фрицы двумя большими группами идут в обход нашей обороны. И тут эта противная тактика «клещей»! Через минуту шквал артиллерийского огня выметает нас из окопов.

Скоро мы перестаем видеть и слышать друг друга. Словно грозовая туча упала на землю.

— Товарищи-и! — как из могилы, доносится голос Федосова. — Отходить вон за те дома-а!

В просветах этой тучи мелькают сизые мундиры врагов.

— Робята, сюды-ы! — кричит нам Семушкин из-за массивного памятника.

Но Подюков, этот дьяволенок, точно прилип к месту. Я дергаю его за рукав.

— Подожди, я… Так… Есть… Еще один, — после каждого выстрела причмокивает он.

Сумерки черной волной захлестывают город, кладбище, степь. Мало-помалу бой утихает. Семушкин тащит нас за дома, где собирается рота. Федосов смотрит на нас и качает головой. Слишком уж мало осталось. Над соседними домами повисают красные и зеленые ракеты. Мы не знаем, кто наши соседи: свои или враг? Лейтенант говорит… Нет, он не говорит о том, что немцам удалось прорваться в город, — мы догадываемся. У меня сильно болит плечо. Это от того, что я много стрелял. Подюков трет себе уши.

— Что случилось? — спрашиваю его.

Он таращит раскосые глаза и глупо улыбается.

— Не слышишь, что ли?

— Звенит… в ушах звенит.

У многих перевязаны руки и головы.

Зенитчики куда-то исчезли. К нам подходит комбат с несколькими бойцами — все, что осталось от других рот. Среди них я узнаю трех бойцов, у которых, как и у нашего Семушкина, фамилии начинаются с буквы «С» — Смураго, Савчук, Ситников.

Комбат отводит лейтенанта в сторону, и они долго с чем-то говорят. Из переулка высовывается танк и, развернувшись, тут же скрывается за домами.

— Немцы! — кричит кто-то.

— Бросьте паниковать! Это наш Т-34, — строго говорит младший лейтенант Бондаренко.

Он сутул, узколиц, с небольшими глубоко посаженными глазами и высоченным белым лбом, прорезанным двумя глубокими морщинами.

Федосов машет нам рукой. Мы устало бредем за командирами по каким-то проулкам, закоулкам, улочкам, пока не выходим к глубокому оврагу, склоны которого пестрят разбитыми крышами глинобитных домиков.

— Куда вы лезете? — раздается из темноты сиплый голос.