Чтение онлайн

О лебедь белый Лоэнгрина,

ты мне приснился в поздний час,

когда свершилась дня кончина,

свет гаснул, гаснул и угас.

Повсюду, как в покое царском,

торжествовала тишина,

и о Людовике Баварском

грустила верная Луна.

Но там, где в стройную колонну

сливался золотой поток,

не выплыл ты, влача по лону

свой зачарованный челнок.

Ты, раненый стрелой заката,

широко крылья распластал

и в славный замок Mons-Salvata

с прощальной песней отлетал...

Тогда в безмолвии великом,

распавшись, замок потонул,

но тайно Кто-то, светлый ликом,

в окне высоком мне кивнул.

И грудь лаская и печаля,

пронесся шепот впереди;

«Мы ждем иного Парсифаля,

и близок час... Молись и жди!»

Да, ты не знал любви, но полный умиленья,

не грезы сладостной ты жаждал, а виденья,

и, падая не раз средь горнего пути,

ты жаждал не в слезах, а в звуках изойти!

И видел я не раз, пылая злобой адской,

как на твоем челе звенел колпак дурацкий,

наброшенный рукой завистливых друзей,

но верь, ты в этот час мне был всего милей!

Ты претворил лучи в созвучья золотые.

что заклинания в себе таят святые.

Поэта-Ангела в тебе зажжен восторг,

ты Ницше плачущий, поющий Сведенборг!

Ты, мыслью ко кресту безумно пригвожденный,

не зная имени, склонялся пред Мадонной.

Пока смеялись мы, ты ради нас сгорал,

и в урну тихую свой пепел сам собрал.

Для нас, склонившихся в безумьи над пучиной,

Ты, свыше посланный, был почтой голубиной.

Пусть песни всех других для нас мгновенный плен,

кипящим золотом твой стих запечатлен.

Ты свергнул мир, смеясь, с неимоверной кручи

и распылил его в каскад живых созвучий,

и, вдруг изверившись, провидя всюду ложь,

ты превратил его в ритмический чертеж.

Ты встал над родиной, сияя и свиреля,

как над Ренатою виденье Мадиэля,

обвила грудь твою, безумствуя, она,

ты графом Генрихом очнулся ото сна.

И долго ты скользил в своей пустыне синей,

как одинокий серп, как сирота святыни.

Был свыше дан тебе в часы твоей тоски

один родимый взор с улыбкой сквозь очки.

Но вновь ты поднял взор в то царство, где, пылая,

восходят белые высоты Гималая...

Сомнений нет и нет страдания,

и все навек озарено;

росой чистейшей созерцания

мое чело окроплено!

Очей крыло коснулось серое

и вот, качнувшись, унеслось,

и знаю, я люблю и верую,

я — раб и рыцарь Твой, Христос!

Пред Дамой строгой, Вечной Девою

одно колено преклоня,

я меч сжимаю дланью левою,

десницей — чашу из огня.

Я принял тайны посвящения,

я пролил кровь свою. Пора!

Я жду последнего крещения

в высоком пламени костра.

Мне внятен голос Искупителя,

знак Водолея надо мной,

зову я нового Крестителя

облечь нас новой белизной!

В дни детства чистого сквозь сонное виденье

ты увидала Рай,

вот почему в тебе родит тоску презренья

Апрель земли и Май.

Вот почему всегда, как сонное виденье,

ты близко-далека,

мне кажешься иной чрез каждое мгновенье,

как облака.

Вот почему на миг. как будто в светлом дыме.

перед тобой возник,

едва твои глаза вдруг встретились с моими,

давно знакомый лик.

Вот почему меня ты с детства полюбила

до рокового дня,

своей изменою ты звезды оскорбила,

но не меня.

Вот почему, смеясь и проклиная даже,

я знаю, встретиться нам снова суждено,

в дни детства чистого взглянули мы туда же,

в одно окно!

Над мертвым Городом, над вечным морем гула,

где ночью блещет свет, где днем-всегда темно,

как Царские Врата, вдруг Небо разомкнуло

узорное окно.

Бегут толпы теней вокруг в смятеньи диком,

и обернуться им в том беге не дано,

но тихо светится в безмолвии великом

узорное окно.

Над лесом красных труб, над царством мертвых линий,

где смех. безумие и смерть — одно звено,

немолчно бодрствует небесной благостыней

узорное окно.

Там кто-то молится, рыдает, умоляет,

да отвратит Господь, что небом суждено,

и, благостно светясь, весь мир благословляет

узорное окно.

О, с детства милое знакомое Виденье,

вновь сердце бедное Тобой озарено!..

Да будет жизнь моя — молитва, плач и бденье!

Да будет падший дух — узорное окно!..

Мой дух в томленьи изнемог,

но сладок был последний вздох,