Чтение онлайн

Они вошли в зону граненых выступов, где длинные вертикальные блоки были сложены, как в кубистической скульптуре. Трещины, как правило, проходили по стыкам этих фигур. Когда одна трещина закрывалась, Хью просто переходил боком к следующему двугранному стыку.

Среди этих углов он чувствовал себя защищенным. Они избавили его от ощущения чужого взгляда. Полдня он работал на трещинах, переходил зигзагами взад и вперед и, затратив не так уж много сил, поднялся на триста с лишним футов.

На каждом привале они перекусывали плитками пищевого концентрата «Метрикс биг 100», которые Льюис очень хвалил. Они весили меньше и были приятнее на вкус, чем рацион их молодости, состоявший из гранолы — смеси орехов, изюма и сухих яблок, — галет и вяленого мяса. Лишь одно не изменилось за все эти годы — зеленые и красные леденцы «Джолли рэнчер», которые они сосали почти непрерывно, как алкоголики, страдающие с похмелья.

Вскоре после полудня структура стены изменилась. Громадные раскрытые каменные книжки становились все меньше и меньше, пока поверхность не выровнялась совсем. Хью наладил страховку и крикнул Льюису, чтобы тот поднимался.

Пока Льюис тащил баулы, Хью попытался разглядеть уступы, до которых, как он помнил, оставалось несколько подъемов. Пройдя «книжки», он проникся было надеждой, что им удастся к сумеркам достичь Архипелага — так обычно называли эти уступы. Но теперь, глядя на тонкую, словно нитка, трещину, он вспомнил также, насколько медленно все происходит на Анасази.

Шли часы. Хью следил за игрой теней на камне. Несколько облаков по очереди набежали на солнце, и вдруг огромные облачные стада хлынули на просторы небесного Серенгети. Порывы ветра обрушились на лес, и в верхушках, далеко внизу, словно поплыли, извиваясь, гигантские морские змеи.

Затем альпинисты выбрались на маленький выступ, где когда-то они провели, сидя бок о бок, бессонную ночь и Льюис все время талдычил о восхождении как этическом акте в противовес эстетическому и о том, что такое искусство, и что такое мораль, и что любовь, возможно, должна иметь некоторое отношение к тому и другому.

Они могли бы использовать эту полку для ночлега и сегодня, но, к их глубокому отвращению, она оказалась настолько загажена человеческими фекалиями, что там было трудно даже дышать. Льюис долго проклинал преступников и всех их предков и потомков и под конец заявил:

— Нужно убираться отсюда, Гласс. Здесь нельзя остаться даже на минуту.

Они продолжали неторопливый подъем, стремясь уйти от смердевших под ярким солнцем куч испражнений. Льюис дышал открытым ртом, как собака, потеющая языком. В летние дни стены могли нагреваться до 110 градусов и даже больше. Пока что температура была очень далека от этого предела. Даже задолго до переселения в аравийские пустыни Хью переносил жару лучше, чем Льюис, но сейчас и он мечтал о том, чтобы опустилась тень и повеял прохладный ветерок. И можно будет вдоволь напиться воды. И нормально поужинать.

Стена начала понемногу поглощать их. Хью чувствовал, как начали меняться в этих огромных висящих каменных полях его зрение и слух. Миражи — большие, протяженные, выраставшие прямо над гранитом участки, в которых все плясало и искажалось, как в плохом стекле, — не позволяли верно определить расстояние. Башни и плоскости то казались четкими, то расплывались. Протянешь руку, и широченный пласт, громоздящийся вдали, окажется шестидюймовой прослойкой, находящейся возле самых кончиков пальцев. А каменный штырек, до которого вроде бы рукой подать, — бегемотом, торчащим за четверть мили отсюда. Привычные для человека масштабы здесь просто не существовали.

Ближе к вечеру Хью увидел крошечные точки — альпинистов — там, где не было ни одной живой души. Он нисколько не встревожился по поводу состояния своего рассудка. Они с Льюисом не раз видели точно такие же фантомы, махали им руками, а те даже жестикулировали в ответ. В Гималаях, выше классического порога в восемь тысяч метров, он пил чай в компании воображаемых альпинистов (это явление известно как третий человек в связке). Сейчас Хью решил списать иллюзии за счет магии места.

Эль-Кэп всегда был обманщиком. Несуществующие альпинисты, замеченные Хью, были лишь одним из многочисленных трюков, которыми стены защищались от пришельцев: следы струек воды, прикидывающиеся трещинами, и полки, внезапно превращающиеся из горизонтальных в вертикальные. И лесные звери, прикидывающиеся людьми. Горы прячутся за твоими собственными представлениями.

Льюис имел собственный подход к этим фантомам. Для него Эль-Кэп всегда был одной всеобъемлющей альтернативной реальностью. Нереальные альпинисты были реальными, но только не в эту минуту. Они являли собой астральные тела альпинистов, прошедших здесь ранее, вроде эха, висящего в воздухе, когда породивший его звук давно умолк. Он процитировал Фрейда о «бессознательном», умеющем свободно перемещаться, — живом, автономном и способном к телесному воплощению. Только это «бессознательное» не человека, утверждал он, а самого Эль-Кэпа. «Мы ничем не отличаемся от них, Хью. Воображаемые альпинисты! Задумайся об этом. Мы всего лишь сны Капитана. Не будь его, не было бы и нас». При этих словах он обычно похлопывал камень, как бок спящего кита.

Хью не соглашался с ним. Он читал многое из того, на чем сформировалось мировоззрение Льюиса, от даосистов до Борхеса, и отлично понимал идею всеобщей цикличности. «Значит, если мы только сон, то и они, возможно, тоже сон, только наш. Они машут, когда мы машем. Они кричат нам, когда мы кричим им. Что, если мы смотрим на нас, оказавшихся там? Или мы, оказавшись там, смотрим на нас сюда?»

Льюис всякий раз надолго задумывался. Потом соображал, что Хью дразнит его.

«Опять ты валяешь дурака, Гласс. А ведь речь идет об очень серьезных вещах».

«Что с тобой случилось, Луи? Ты споришь сам с собой. Ведь я только слова, сформировавшиеся в твоем мозгу. Проекция твоего бессознательного».

«Гарп, ты нас этим дерьмом в могилу вгонишь!»

«Мечту убить нельзя».

«Так я об этом и говорю», — рявкал Льюис.

«И я тоже», — эхом отзывался Хью.

Потом Льюис закусил бы сустав указательного пальца и задумался бы или же, напротив, расхохотался бы. Проходили часы или даже дни, прежде чем он снова затронет эту тему. Таким был старый Льюис. Во время же этого восхождения — если не считать атаки сокола на добычу во время его презрительного монолога по поводу троянок, который пришелся как нельзя более кстати для того, чтобы интерпретировать его в качестве предзнаменования, — он держал свою мистику взаперти в каком-то старом затхлом чулане.

Хью был обделен способностью так скоропалительно выдумывать всякую ерунду, вроде бы не имеющую под собой никакого логического обоснования. Обладание таким качеством позволяло затевать разговор на какую угодно отвлеченную тему в любой, подчас даже самый трудный момент восхождения. И делало восхождение чем-то большим, нежели просто проявлением ослиного упрямства.

К концу дня, усталые от восхождения и подъема снаряжения, они поняли, что достичь Архипелага до наступления ночи не удастся. Оттуда, где они находились, разглядеть выступы было невозможно, но Хью и Льюис знали по памяти, что от просторной полки их отделяет всего два подъема. Однако при их темпе на это потребовалось бы еще три часа, если не все пять, а им совершенно не требовалось путать дни и ночи. Погода была превосходной. Они были хорошо снаряжены всем необходимым, укладывались в график, группа — то есть они сами — находилась в прекрасной форме. Чего еще можно было хотеть?