Чтение онлайн

— А че это ты такой неразговорчивый? — усмехнулся Макс. — Обычно у тебя язык хорошо подвешен. Ну давай, оправдывай свое "погонялово", Сенатор.

 — Клещ, выйди, постой на стреме, — перебил его Виктор. В тот же миг Дима заметил, как в его руке блеснул нож. Макс ухмыльнулся и нехотя вышел в коридор. Ему больше других хотелось понаблюдать за расправой, но, если главарь приказывал, лучше было ему не перечить.

То, что произошло дальше, можно было назвать чем угодно, но только не дракой. Дима успел ударить Виктора лишь раз, после чего трое парней накинулись на него и принялись избивать до тех пор, пока их лидер не велел им остановиться. Тогда Виктор присел перед скорчившимся на полу противником, схватил его за волосы и прижал к беззащитному горлу острие ножа.

— Теперь слушай сюда, девочка, — сквозь зубы процедил он, насмешливо глядя на окровавленное лицо Сенатора. — Если вякнешь о нашем «разговоре» кому-нибудь из пастухов, я найду тебя и перережу глотку. Ты сам нарвался, падла. В следующий раз будешь следить за базаром. Ты все понял, девочка?

Дима молчал. Страх, гордость и злость сплелись в тугой узел, который застрял в горле, не позволяя произнести ни звука. В данном случае наличие ножа у горла не казалось парню самым опасным: в конце концов, Виктор не осмелится выполнить свою угрозу. Куда страшнее было получить новую серию побоев, после которой он вряд ли сможет подняться с пола самостоятельно.

Дима судорожно сглотнул, чувствуя во рту медный привкус крови. Несколько случайных ударов пришлись по лицу, и, хотя в интернате предпочитали не оставлять столь заметных следов, Виктор не смог отказать себе в этом удовольствии.

— Еще раз спрашиваю, ты все понял, девочка? — сквозь зубы процедил он.

Дима по-прежнему молчал, и это взбесило Виктора еще больше. В его практике такое поведение было впервые: обычно либо хныкали, либо, как Олег, угрожали поквитаться. Но никак не молчали.

Тогда, не выдержав, Виктор сильнее рванул Диму за волосы и этим рывком заставил его кивнуть. Остальные парни весело расхохотались.

Что касается самого Димы, то сейчас он не очень понимал, что происходит вокруг. Боль от побоев вдруг начала уходить на второй план. Теперь тело не просто ныло: сердце билось так быстро, что каждый удар буквально эхом рассыпался в груди. Парень не помнил, как Виктор и его спутники ушли, закрыв за собой дверь.

Что-то вновь происходило с ним, что-то безумное, отчего Дима беспомощно прижался лбом к холодному кафельному полу, пытаясь прийти в себя. Новый удар сердца рассыпался в груди ослепительной болью. Той самой, уже знакомой Диме с последней ночной вылазки, когда его и Койота едва не поймали полицейские. С каждой секундой боль становилась все сильнее и в какой-то миг стала настолько невыносимой, что парень хрипло закричал и потерял сознание.

Очнулся он в совершенно незнакомой комнате. Нет, на какое-то время он приходил в себя, но боль накатывала с новой силой, и лицо женщины в белом халате быстро растворилось в темноте. Сейчас же Дима оказался в больничной палате. Здесь было тихо, прохладно и неприятно пахло медикаментами. Видимо, кто-то в интернате нашел его на полу и помчался вызывать скорую. Вот уж веселье… Наверняка в крови найдут следы алкоголя, и, скорее всего, лавочку под названием «чердак» немедленно прикроют. Если еще не прикрыли.

Почему-то из всех вопросов, которые роились сейчас в голове, четче всего обозначался следующий: что говорить, если начнут разбираться?

А разбираться начнут обязательно…

Дима осторожно приподнялся на постели и огляделся по сторонам. В комнате было темно, но в общих чертах можно было разглядеть еще три больничные койки, которые пустовали. В этот миг Дима искренне пожалел, что находится здесь один, и никто ему не расскажет, как его сюда доставили, кто его сопровождал, и что вообще происходило, пока он был в отключке.

Парень слез с постели, несколько смущенный тем, что на нем нет ничего, кроме нижнего белья, и принялся искать одежду. Благо она сразу же обнаружилась в тумбочке подле кровати. Одевшись, Дима направился к выходу из палаты, желая найти кого-то из медсестер и выяснить, что с ним произошло.

Скорее всего, скажут что-то дерьмовое или заставят дожидаться прихода врача, который опять-таки скажет что-то дерьмовое. Фальшиво сочувствующим, вкрадчивым голосом, словно этот доктор действительно сочувствует детдомовскому мальчишке. А после скроется за дверью и первым делом проверит, не исчезли ли с его запястья часы.

Дима вышел в коридор и направился к столу, за которым должна была находиться дежурная медсестра. Палаты, погруженные в сон, пялились на парня черными стеклами дверей, и тишина неприятно давила, отчего-то заставляя нервничать. За столом никого не оказалось, но тут Дима заметил разложенные на поверхности несколько карточек пациентов. Однако, как только он потянулся взять одну из них в руки, раздались шаги.

Темноволосая женщина лет сорока, облаченная в белый халат, направлялась прямо к нему. В одной руке у нее дымилась чашка с горячим напитком, в другой был зажат пакетик с зефиром.

— Что это ты тут шляешься? — резко поинтересовалась она. — Три часа ночи. Живо возвращайся в постель!

— Я хотел узнать, что со мной было, — поспешил объяснить Дима. Ему не понравилось то, как стремительно медсестра приблизилась к столу и внимательно скользнула взглядом по поверхности, словно желала понять, прикасался ли этот мальчишка к чему-то из ее вещей.

— А я думаю, что ты по ящикам лазил, бесстыжий, — ядовито произнесла она, и ее глаза подозрительно сузились. — Знаю я таких, как ты. Даже из больницы пытаются что-то уволочь. Я расскажу о твоем поведении вашей директрисе, пусть принимает меры. Мало того, что будущий алкаш растет, так еще и ворует.

— Вы совсем дура? — это восклицание вырвалось прежде, чем Дима успел сообразить, что подобное обращение вряд ли поможет делу. Его охватили обида и бессильная злость, что в очередной раз его обвиняют в том, о чем он даже не помышлял. То, что он из детдома, было выжжено на нем как клеймо, и обычные люди буквально шарахались от него, не желая лишний раз связываться.

Услышав оскорбление, медсестра немедленно переменилась в лице. Теперь его исказила ярость, и она бросила на стол пакетик с зефиром с такой злобой, что он проскользнул по поверхности еще добрые полметра. Затем она с грохотом поставила кружку, расплескивая кофе.