Чтение онлайн

— Что здесь такое? Ты чего? — спросил Усольцев.

— Камни вот... выбираю, которые на бут [1] , а которые так выбрасываю.

— Кто кричал?

— Где? — с простодушным удивлением спросил старатель.

— Как «где»? Здесь кричали.

— А-а... Это на обед кричали.

Жмаев локтем толкнул Усольцева и показал на мокрые шаровары старателя.

— В баксу макали, — объяснил Жмаев. — Он и ревел.

— А народ где? — спросил старателя Усольцев.

— Вон обедают, — не поднимая глаз, кивком показал старатель.

В стороне от бакс, в тени чахленького куста, вокруг большой бадьи варева сидела артель.

— Что рано выпряглись? — спросил Усольцев.

— А? — отозвался старичок, обтиравший подолом рубахи деревянную самодельную ложку. — Рано? Ничо не рано. По солнышку.

— Старшинка где у вас?

— Старшинка? Егорша-то Бекешкин? А энто кто? — показал старичок на сидевшего перед Усольцевым мокрого старателя.

— Ты разве старшинка? — удивился Усольцев. — Какой же ты, к черту, старшинка, если тебя, как тряпку, в колоду макают?.. Рохля ты!

— Не меня одного. У нас по очереди. Всякого, который проигрывает в карты.

— Для этого вы и бросаете работу за час раньше?

Бекешкин хмуро промолчал.

Усольцев постоял, поглядел на старшинку, на артель и ушел с отвала к речке, на старательскую тропинку.

Проводив его глазами, старичок приложил руки, как трубу, ко рту, искусно сыграл военный сбор и весело, скопецки-тоненьким голосом запел:

Старичок положил себе в миску каши и, подмигивая товарищам на Егоршу Бекешкина, успевая хлебать из своей миски, весело приплясывал около старателей и в нос напевал какую-то. песенку. А когда подошел Егорша Бекешкин, старичок, все так же приплясывая, приблизился к нему, пригнувшись, шутливо, понюхал его и, сморщив уморительную рожицу, громко, под дружный хохот старателей чихнул.

— Что они здесь делают? — спросил Усольцев у Жмаева о баксочниках.

— Моют.

— На этих колодах?

— Баксы называются. На них вода льется по сплоткам, вон из той канавы. Вон на косогоре-то. Ну, в эти баксы бросают пески, а вода несет их и промывает.

— Ничего зарабатывают?

— Копеек, по шестьдесят, по восемьдесят...

— Не густо, кажется? А?

— Какое там густо — плохо!

— А если их на новый участок поставить? Как ты думаешь?

— А где участок-то взять? Везде так. Плохо, паря, у нас с золотишком. Отощали. Народ бегает. Думается, придется укочевывать отсюда. Одна «Сухая» только и моет. У ней золото. Вот там золото! Ты скажи, как все равно со всей Мунги собрали и в «Сухую» высыпали. Одна «Сухая» может покрыть всю программу.

— Но-о? — удивленно и недоверчиво протянул Усольцев.

— Да, да. Работают через пень-колоду, а получают по десять, по двадцать рублей золотом в день. Это не шахта, а сундук с золотом. Только вот... хлюстам досталась.

— Как это?

— Да уж так... А вот и «Сухая», — сказал Жмаев, останавливаясь около конного подъемного ворота. — Ну, я пойду...

— Погодь, парень, — Усольцев удержал его за рукав. — Ты насчет хлюстов-то скажи.

— Посмотришь — сам увидишь, — сдержанно, насупливаясь, сказал Жмаев.

— Хорошо, — согласился Усольцев. — Тогда вот еще что скажи: костер этот и камни в нем накаливаются, это зачем?

— Камни эти называются «бут», — неторопливо разъяснял Жмаев. — Видишь ли, здесь у нас вечная мерзлота. Пески-то мерзлые и крепкие, как кварец; ни кайлой их, ни ломом — ничем не возьмешь. Раньше пожогами оттаивали: подложим к забою дрова, подожжем — земля-то и отогреется. От пожогов этих в шахтах газ и угар были, слепли, бывало, и задыхались, как в аду. А теперь техника шагнула вперед, и вот стали бут применять. Накалим эти камни докрасна, бут спустим в шахту и приложим к забою — и пески оттают, и глазоедки не стало.

— М-да-да... — промычал Усольцев, рассматривая огромный пылающий костер.

У костра черный, как головешка, ходил китаец и железными вилами подбрасывал в огонь выпадавшие камни.

— М-да... шагнула техника... Не густо вроде? А?

— Все-таки.

В стороне от «Сухой» по берегу желтой речки поднимались два всадника. Впереди на гнедом коне ехала женщина. Конь ее, иссеченный паутами, яростно грыз удила, рвал поводья и норовил юркнуть в заросли кустарников почесаться, но всадница била его каблуками в бока, легко ныряла под толстые сучья деревьев и смело вела его прямо вперед, через канавы. Следом за нею на толстом и ленивом коне ехал высокий и худой мужчина. Конь нерешительно останавливался перед канавами и грязными лужами, и всадник, испуганно хватаясь за гриву, бил его кулаком по голове.

— Директор и главинж, — сказал Жмаев. — Крикнуть?

— Не надо... Ну, ты иди, задержал я тебя.

Усольцев обошел жаркий костер и мимо дремавших под дымными куревами лошадей прошел к старому отвалу, поднялся на него и сел на гребне.

Влево от него, внизу, журчала речка. Над головою гудели пауты. Вскоре на шахте прокричали обедать, затем долго хрипел, собираясь свистеть, гудок приисковой электростанции. Мимо отвала прошли два старателя и долго оглядывались на Усольцева, пока не скрылись за кустарниками. А он все сидел, стиснув зубы и крепко обхватив колени руками.

— Д-да... Не густо... — тихо проговорил он, всматриваясь в широкую и непомерно длинную падь.

Директор прииска Наталья Захаровна Свиридова и главный инженер приискового управления Георгий Степанович Мудрой проехали к длинному и высокому отвалу, кругом заросшему мелким лесом.

— Здесь? — спросила Свиридова.

Георгий Степанович утомленно выпрямился в седле, посмотрел на отвал, утвердительно кивнул.

Свиридова привязала коня к березке. Пока инженер, путаясь в поводьях, возился со своей лошадью, Свиридова успела уже осмотреть несколько разведочных закопушек. Инженер подошел к ней и остановился рядом, брезгливо поглядывая, как она растирает песок в девичьи узких ладонях.