Чтение онлайн

«Танкер наш называется „Камышин“, ходим мы в разные страны. Между прочим, у нас полкоманды — филателисты. Поговорили мы между собой и решили послать тебе сувенир, такой, чтоб никто другой прислать не смог. По всему свету искали. Знаешь, где нашли? У самого экватора, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве. Тебе там знатоки будут говорить, что марка очень дорогая. Что правда, то правда, мы ее всей командой покупали: пустили шапку по кругу и в полчаса собрали. А чтобы про деньги разговора не было, подписи свои на марке поставили. Так что теперь это только талисман: тебе на счастье. Ты не пригибайся, Света! В том смысле, что спорь с непогодой. Поняла? Пусть хоть какая сила тебя ломит, а ты стой!

У нас, девочка, такая работа, что месяцами своих родных не видим. А ведь у многих дети… Так что ты для нас стала вроде бы дочкой корабля…»

«„Рожденный ползать летать не может!“ Неужели ты не слыхала этих слов великого пролетарского писателя Максима Горького? Верно сказано! Твой удел — лежать в кровати и взывать к милосердию! Повидал я таких, как ты, немало! Ну, не совсем таких, а содержание то же самое — шлак, из которого не то что мастера — разрядника захудалого не подготовишь. Ты уже сейчас обуза для семьи, а скоро станешь обузой для всего нашего общества, самого гуманного общества на планете. В утешение посылаю тебе эту марку. Она хоть и за границей выпущена, а идея в ней правильная, гуманная идея, потому что калеки были, есть и будут. Поднимут тебя врачи, скачи на костылях! Прощай и не мути вокруг себя воду!»

Письмо было подписано Геннадием Столбовым, учителем физкультуры из Краснодара. В конверте находилась марка — благотворительный выпуск Никарагуа: костыли.

Я спросил Свету, какое чувство она испытала, прочитав это письмо.

— Злость! — жестко ответила она. — Я ни отцу, ни Юране о нем не рассказала. Но такая злость меня тогда охватила, просто передать не могу! Знаете, мне иногда кажется, что этот Столбов — хороший человек. Что он специально меня разозлить хотел, чтобы я боролась!

Я не стал ее переубеждать, хотя на столбовых у меня своя точка зрения.

«Здравствуй, внучка! Думаю, что я могу тебя так называть. Ведь у меня могли бы быть такие внуки, как ты. Но так уж случилось, что у меня никого нет. Да, извини, я не представился: Ян Аболинь из небольшого городка Ставкрасты, это недалеко от Риги, на берегу озера. Став — это по-латышски значит крутой, а крастс — берег. Поняла? У нас и вправду берег очень круто обрывается в воду. Да, тебе будет удобнее, если я и отчество назову. У нас, латышей, не принято по отчеству называть, поэтому я забыл. Моего отца звали Петр, можешь меня называть Яном Петровичем, а можешь дедушкой Яном, как тебе лучше нравится. А еще меня здесь Яном-бобылем называют, Яном-бухгалтером и даже Яном-американцем! Но самое главное имя, о котором знают все, — это Ян-филателист! Так что можешь так и писать: Латвийская ССР, Ставкрасты, Яну-филателисту. Обязательно дойдет! Уж где-где, а на почте меня знают, я им один половину годового плана выполняю! Ну что тебе еще сказать о себе? Кто по профессии? Работаю я бухгалтером в санатории. Но тебе скажу под большим секретом: моя профессия — филателист! Главная моя тема (я с ней и на международных выставках участвовал — и в Венгрии, и в Швейцарии) — „Этого забывать нельзя!“ Мне хочется, чтобы марки будоражили человеческую совесть, напоминали о злодеяниях прошлого, учили внимательно вглядываться в настоящее.

Так. Что там еще? Почему „бобыль“? А все из-за тех же марок, девочка! Более ревнивых существ я не встречал! Они не терпят даже тени соперничества! Стоит тебе ласково поговорить с кем-нибудь, уже обида… Была бы моя Аннеле немного снисходительнее, может быть, и ужились бы мы все вместе, а тут нашла коса на камень: никто уступать не хочет! В общем, пришлось мне выбирать, Аннеле так и заявила: „Или я, или эти паршивцы!“ Может, если б она какое другое слово сказала, я б еще подумал, кого выбрать, ну а тут… какие же они паршивцы? С тех пор живу бобылем, судьбу больше не искушаю. Так что, девочка, если ты меня за дедушку признаешь, буду очень рад.

Разговорился я что-то сегодня! Второй раз за письмо принимаюсь, почувствовал, что марки и к тебе меня ревновать стали. Ну, я им объяснил, они все поняли. Если им вовремя объяснить, они не обижаются, так что считай, Света, что они тебя признали! Мне это очень приятно, мы теперь все вместе беседовать будем.

Ну что ж, осталось про самое главное, про „американца“.

Не знаю, с чего и начинать. Так давно все это было, что я уже и сам сомневаюсь, было ли оно на самом деле. Вполне возможно, что я просто поверил в легенду, которую сам сочинил. И может быть, совсем не для этого я бегал в Америку? Пусть так… Ты тоже можешь считать, что все, о чем я тебе сейчас расскажу, — выдумка. Я не обижусь. Вот — марки свидетели — не обижусь! Выдумка, так выдумка. Если она хоть немного тебе поможет, будем считать, что я хороший выдумщик.

Ты нашла в конверте польскую марку? Она выпущена в шестидесятом, к Римской олимпиаде. Приглядись: вдоль дорожки стадиона надпись: „Лос-Анджелес, 1932, золотая медаль“. И бегун. Это Януш Кусочинский, знаменитый стайер, мой кумир. Да разве только мой?! Имя Януша тогда не сходило со страниц газет. А у меня к нему было особое отношение. В детстве я очень много болел, был до того слабым, что врачи не надеялись, что я долго проживу. Непонятная какая-то была у меня болезнь: голова кружится, есть совсем не хочется, ноги и руки немеют, тошнота подступает. Потом вроде бы ничего, проходит, а через неделю снова схватит. Был я настолько слаб, что меня любая девчонка побороть могла одной рукой. Конечно же, находились такие ребята, которые меня, обижали… И очень жестоко. Если бы ты знала, что я переживал! Уж лучше бы, думалось мне, умереть, чем жить такой жизнью. И, конечно же, самой главной мечтой было стать сильным, самым сильным и отплатить обидчикам! Больше всего в людях я ценил силу и благородство. Не отдельно, а чтобы они обязательно вместе в одном человеке были! Я зачитывался „Мушкетерами“, повестями о благородных рыцарях. И вдруг является настоящий герой, не выдуманный. То ли мне кто-то рассказал, то ли я вычитал, будто Януш в детстве тоже не отличался завидным здоровьем. А про его благородство тогда много говорили. Представляешь, внучка, кем он для меня стал? Ты будешь смеяться, но что было, то было: я в церковь ходил, молился, чтобы бог даровал победу Кусочинскому.

И вот в тридцать первом году, а было мне уже тринадцать лет, узнаю: мой кумир отправляется в Лос-Анджелес, Город Ангелов, на X Олимпийские игры. И я сказал себе: я должен видеть, как будет побеждать Януш! Если я буду на стадионе, он обязательно победит! Ты догадалась? Да-да, я решил отправиться в Америку! Пошел же восемью годами раньше такой же мальчишка, как я, посмотреть, как будет бежать в Париже его соотечественник, великий финский бегун Нурми. И дошел! С приключениями, но все-таки дошел! От Финляндии до Парижа, конечно, ближе, чем от Риги до Америки, но ведь можно пораньше выйти…

Это, конечно же, было неблагоразумно, дико, называй, как хочешь, но так оно было! Глянь-ка на карту! Нашла, где этот самый Город Ангелов примостился? А ну-ка, веди от Риги линию. Больше половины земли надо отмахать!

Не стану рассказывать о своем путешествии, как-нибудь в другой раз, сейчас не о нем разговор. Главное — я совершил поступок! Знаешь, внучка, я думаю: чем раньше люди начнут совершать поступки, тем лучше для них. У каждого в жизни должен быть главный поступок, и ничего страшного, если его совершит человек, которому только тринадцать лет. Это даже хорошо, я думаю. Сколько еще на земле людей, которые и в пятьдесят не совершили не только главного, но вообще никакого поступка!

Продолжаю писать уже на следующий день, вчера снова пришлось прерваться, потому что марки начали дуться, говорят: мы против твоей внучки ничего не имеем, и сами рады с ней поговорить, но надо же и честь знать, ты нами сегодня: совсем не занимался!

Да, добрался я, значит, до Лос-Анджелеса. Ты можешь не поверить, но болел по дороге я только один раз, и то — в самом: начале. Дома, бывало, ноги промочу — температура, а тут — в такие переделки попадал, вспомнить страшно, — и хоть бы что! Но самое страшное ждало меня в конце пути: я опоздал! Опоздал не только на золотой забег Януша — он все-таки и без моей, помощи стал чемпионом на десять тысяч метров, — я вообще опоздал на олимпиаду! Пришел вечером того дня, когда состоялось закрытие. Вот тут уж я разревелся! Я стоял около отеля, где жили спортсмены, и ревел! Наверно, я ревел по-латышски, потому что со мной заговорил один корреспондент из Латвии. А когда узнал, в чем дело, сказал: