Чтение онлайн

Он умолк, и в библиотеке повисла тишина. Ни Раду, ни Таня не смели слова сказать, прервать его размышления.

— Чем старше я становлюсь, тем чаще оборачиваюсь назад. И тем чаще думаю, что я всё время смотрел куда-то не туда.

— Не говорите так, прошу, — голос Раду дрогнул. Она оставалась на месте и вместе с тем подалась вперёд, как будто хотела дотронуться до Адриана, обнять. — Вы всегда старались. Мы все это видели. Пытались быть… не как он.

— Быть лучше, чем отец, — кивнул Адриан. — Забавно. Я мерил свою жизнь чужим мерилом, и ни к чему хорошему это не привело. И тем не менее, люди меня ненавидят едва ли не больше, чем его.

— Люди не испытывают к вам ненависти! — пожалуй, заверение Раду было слишком пылким, чтобы быть правдой. — Просто им страшно.

Мангон задумчиво кивнул, будто действительно понял что-то важное.

— Спасибо, Раду, про пришла. И что ответила на наши вопросы.

— Я могу идти? Мы готовимся к Новому кругу, и дел осталось много.

— Конечно.

Вставать ей было сложно. Таня подумала, что со стороны Мангона было жестоко заставлять пожилую женщину садиться за этот проклятый чайный столик, когда он поднялся и протянул Раду руку. Она помедлила, а потом приняла её. Адриан помог своейверной служанке подняться и, придерживая под локоть, проводил её до двери. Таня смотрела на них и думала, будет ли он столь обходителен с ней, когда старость согнёт её спину? А потом вспомнила, что она решила уехать, и почувствовала облегчение и в то же время горечь.

***

Таня сбежала.

Сбежала от блестящих украшений, гирлянд из рододендрона и многочисленных твераневых свеч, которые не чадили, но нагревали все комнаты, словно адские котлы. Чем скорее приближался званый ужин, устроенный Денри в честь Нового круга, тем больше их становилось. В конце концов свечи, словно надоедливые светляки, заполонили все стойки, столы и коридоры. Везде играла музыка. Торжественная. Праздничная. От неё Таню вскоре начало тошнить так же сильно, как от свечей. Подготовка к чужому празднику вызывала в её душе глубокую тоску, которую она и распознать-то смогла не сразу.

Однажды вечером она поняла, что хочет мандаринов. Сжать маленький оранжевый шарик в руке, почувствовать под пальцами шероховатость его шкурки, а потом поднести к носу и глубоко вдохнуть свежий цитрусовый запах. И перенестись сразу в детство, когда она, сидя под ёлкой, могла съесть целый пакет мандаринов, и на полу тогда вырастала горка рваных бело-оранжевых шкурок. Невесомыми брызгами прыскал сок, и пальцы становились желтыми и немного липкими, а на вкус — горькими. Таня почувствовала, как защипало в носу, и обиженно потёрла его, мысленно запрещая себе хныкать. Но от того тоска в душе стала только острее и больше, и казалось, она заняла Танино тело полностью: от макушки до пальцев ног. Как бы она хотела оказаться в маленькой квартире, в которой пахло бы хвоей и мандаринами! На фоне бы бормотал Женя Лукашин — отец оставался верен традициям, — а на столе бы появились большой салатник с оливье, и запеченная картошка, и шпроты на поджаренном хлебе, и, конечно, новогодний деликатес — икра на смазанном маслом белом хлебе.

Стоило попросить Мангона, и Таня могла бы есть икру ложками, обмазавшись сливочным маслом. Только дело же не в икре. А в исключительности новогодней ночи, празднике, улыбке отца и ожидании чуда. И чужой праздник казался издевкой над её воспоминаниями, а вездесущий рододендрон — похоронным венком на могиле мечт Тани Синицыной.

Денри прислал приглашение для неё на званый вечер. Надо же было до такого додуматься! “Дорогая Менив-Тан!” Так начиналось послание на пригласительной карточке, и Таня разорвала её на мелкие кусочки. Он заигрался, этот Денри. Для него Таня стала свидетелем его силы, связью с Великой Матерью. Пророком. И увлёкшись, Денри мог разрушить и так трещащее по швам прикрытие.

Таня написала отказ, конечно. Предельно вежливый, выверенный настолько, что по нему можно было бы изучать придворный этикет. И подписала: Зена Марисская. Фамилию она забыла, конечно, и пришлось идти к Гетику и выслушивать его нотации и издевки. Тане становилось лихо в высоких небоскрёбах, протыкавших густой воздух Илибурга, словно шпажки праздничные взбитые сливки. Здесь всё строилось на лжи, и Тане казалось, что куда бы она не ступила, она натыкалась на враньё и лицемерие.

Её спас Жослен. От него пришла короткая записка в маленьком конверте, скреплённом сургучом. Конверт оказался вскрыт, и Гетик даже не пытался спрятать кривую усмешку, когда протягивал его Тане.

“Художник Жослен Сен-Жан имеет честь пригласить Зену Марисскую на вечер в честь наступления Нового круга. 8 вечера, месяц Зимнего дракона”.

Адрес был Тане незнаком. Она стояла перед большим особняком, который прятался от любопытных глаз за кованой оградой и высокими деревьями. На Илибург спустилась благословенная темнота, но она не принесла отдыха. Жители выходили из домов, как будто позабыв об опасности, прогуливались по набережной Лироя, заходили в ресторанчики и радостно приветствовали знакомых на улицах. Горели фонари, прогоняя темноту, и их черные столбы нежно обнимали гирлянды. Вдалеке послышался взрыв салюта, и сноп звездочек, вырвавшихся в небо, окрасил серый особняк в золото и серебро. Радостно закричали люди, захлопали в ладоши. В особняке шевельнулись портьеры, выпустив в ночь острый луч электрического света, а потом снова опустились на место.

Таня не знала, сколько она так простояла перед новым домом Сен-Жана. Опомнилась она только тогда, когда позади загромыхал салют. Оказалось, что у неё замерзли уши и нос. Она покачала головой, прогоняя морок и лишние сомнения, и шагнула к воротам.

Таню ждали. В ответ на её звонок почти сразу появился дворецкий, невысокий и улыбчивый, который проводил её к дому.

— Другие гости уже прибыли? — спросила его Таня, поднимаясь по широкому крыльцу к приоткрытой двери. — Я не сильно опоздала?

— Дэстор не ждёт больше сегодня гостей, — ответил дворецкий, пропуская её вперёд.

Небольшой холл освещала электрическая лампа. Пол покрывали плотно подогнанные друг под друга планки паркета. Свежие тканевые обои пахли еще краской и клеем, и по низу их прижимали панели из красного дерева. На комоде в низком широком вазоне стояли свежие цветы. Таня прерывисто вздохнула. Она волновалась. И даже успела подумать, а будет ли ей по-настоящему рад Жослен, когда хозяин сам появился в холле.

— Татана! Как хорошо, что ты пришла!

Жослен изменился. Они не виделись совсем недолго, но нелепая пухлота пропала, лицо похудело и осунулось, щеки впали, а кожа потеряла жирный блеск, став немного темнее. Стёганый халат Жослен сменил на домашний серый костюм, который хоть и был пошит из тонкой ткани, но имел строгий крой. Он не мог скрыть круглый живот, от которого так быстро не избавишься, но определенно шёл Жослену. Художник выглядел несчастным и вместе с тем красивым. Жослен не стал снова лёгким пареньком, который улыбкой своей напоминал о солнце, красота его стала мрачной и трагичной, а оттого едва ли не более притягивающей.