SoSущее
Шрифт:
— Ах да, пальцы резать… Точно. Я же тебе и предложил, — согласился наставник и мысленно хлопнул себя по лбу. «Да, долго я не топтался по тебе, Дающая, — сама собой вскипела в нем молитва. — Так долго, что забыл повадки сыновей твоих. Пусть и взошедших от семян неведомых, но ветрами закаленных твоими. Колючими ветрами. С такими оговорками и сынами такими, как пить дать, можно и до компроматa.ру дойти».
Судись потом с клеветниками позорными.
— Ну-у, Платон Азарович, Платон Азарович, — кажется, искренне взмолился Деримович, — а я вам расскажу, как загребище без кожуха благословлял.
— Без кожуха! — Мистагог схватил Ромку за руку. — Где он? — прошипел он, больно сжимая тонкое запястье неофита.
— Кто? Нилов, что ли? Я же лица не вижу, только руку…
«Что за игра, — недоумевал Платон, — или правда парень слюной изошел?» — И, чтобы привести его в чувство, слегка придавил болевую точку на запястье.
— Но загребище, — Роман отреагировал быстро и правильно, — точно его было, на такие штучки у меня память хорошая.
— Лучше бы у тебя мозги были посвежее, Деримович, — говорил Платон и одновременно тащил Ромку сквозь строй делегатов.
Его догадка оказалась правильной.
Нилов с расстегнутой ширинкой лежал на полу туалета. На его бледном неживом лице застыла умопомрачительная гримаса неземного счастья, а остекленевшие глаза с нахальной радостью глядели сквозь потолок — прямо во Всевидящее Око, наверное. Оку, в свою очередь, картина представилась неприглядная. Адельф Храама, почти двуликий номарх и без всяких сомнений заслуженный загребок не только лежал перед ним с расстегнутыми штанами и покоящимся у ширинки обнаженным рудиментом, но еще и выражал вместо положенного в таких случаях страха прямо-таки свинское наслаждение.
Пока Роман с видом сторожевого пса, сожравшего хозяйскую левретку, стоял у рукомойника, Платон склонился над телом номарха и взял в руку загребище. Приложил ухо к сердцу несчастного. Потом еще раз осмотрел рудимент. Нежная кожа на пальцах и даже на ребре ладони вся была усеяна темными точками. Ромкина работа, — заключил Платон, — передозняк однозначный. Столько эндорфинов [142] даже свинья не выдержит.
И что, ему опять в ссылку из-за этого пальцесоса?
142
Из этого фрагмента можно заключить, что в сосенцию гельмантов входили психоактивные вещества, обычно выделяемые гипофизом, что говорит либо об аномальной продуктивности их железы, либо о том, что эндорфины продуцирует непосредственно сосало, поскольку его населяют колонии пиноцитов, клеток, родственных тем, что образуют «третий глаз». — Вол.
Соберется комиссия. В спешке, поскольку река не ждет, расследует дело. Из которого будет совершенно определенно, как сок из Ромки, вытекать, что номарх Нилов получил не совместимую с жизнью производственную травму. Травма явилась следствием недосмотра наставника неумышленного убийцы Романа Деримовича, он же Рома Нах, который совершил убийство посредством отравления жертвы гормональными выделениями сосала через недозволенное соприкосновение с обнаженным рудиментом представляемого.
За халатность в подготовке неофита и утрату бдительности на интродукции лишить Платона Онилина звания церемониарха и отлучить от груди Дающей на срок до созыва последующего Большого Совета, который и установит меру наказания мистагогу.
Это конец, подумал Платон. Уставом в таких случаях поблажки не предусмотрены. И даже если комиссия отлучит ненадолго, одно лишь ожидание полного расклада Храама само по себе может превратиться в пожизненное заключение.
«Расчленить и спустить в унитаз»…
Но эта первая пришедшая в Платонову голову мысль, возможно, и была эффективной, но совершенно невыполнимой. Ничего колющего и режущего в Храаме достать было нельзя…
Платон, чуть не плача, с ненавистью взглянул на протеже.
Протеже оставался внешне спокоен, видно, кадавры были ему не в диковинку.
Он кивнул глазами на загребище Нилова, а потом провел ребром ладони по левому запястью…
Нет, это решение, конечно, было куда экономичнее расчлененки и, что главное, следы заметало почти так же эффективно, но… Ему что, кости пальцем перепиливать?
Платон резко поднялся и быстро, пока тот не увернулся, схватил Ромку за сосало. Пусть грызет, решил он. Если мастер сосалом братьев травить, пусть и зубами поработает.
Рома встрепенулся, но тут же стих, как схваченный под уздцы конь. Если тебя схватили за самое ценное в твоей материальной оболочке, умей ждать, притворяйся послушным и даже мертвым — только бы отпустили.
И древние инстинкты сработали. Рома замер, точно жук под клювом птицы. Только химический комбинат его сосала непрерывно источал эликсир счастья, амброзию любви, сому желания. Даже через грубую кожу ладони проникали в Платона сладкие миазмы недососка. Тут-то Платона и осенило. Он сдвинул мокрые пальцы лодочкой и собрал в импровизированный ковчег немного драгоценной жидкости.
Еще раз бросил взгляд на безжизненное тело. Если в этом сибарите с расстегнутой ширинкой осталась хоть одна капелька жизни, Ромкин напалм его поднимет, а нет — можно… На этой неоконченой мысли мистагог вытащил руку из-под недососкового рыльца и помазал новоявленной живой водой посиневшие губы любвеобильного номарха.
А вот дальше…
Такого он не видел даже в американских страшилках о восставших мертвецах.
Нилов восстал из лежачего положения так, что плечом едва не снес Платону голову.
— Мм-мя, — промурчал он, облизывая губы.
— И се… человек?! — то ли спросил, то ли подтвердил Онилин, поворачиваясь в сторону ученика.
Вместо ответа переполненный соками Роман жирно, как заправский тинейджер, сплюнул на пол. Знали бы тины, чем плюется его воспитанник, — ни одна капля с его губ не долетела бы до земли.
Тем временем Нилов, все еще путаясь в конечностях, попытался встать. Нет, уж, ни ставить в известность этого нимфоклептомана о его новом статусе — дваждырожденного, — ни выслушивать его дурацкие вопросы, и тем более благодарности, Платон не собирался.