Чтение онлайн

А тот так и стоял в своей коронной позе «понимаишь…», высоко вздымая в воздух рудимент трезубца, словно бы грозил еще одному, пока не существующему оплоту зла, забившемуся в какой-нибудь геополитический угол перед его скорым и гибельным пришествием.

«Да, триграмматонам закон не писан», — чуть ли не с жалостью подумал Платон, глядя на эту высокую комичную фигуру, что с кукольной свирепостью поблескивала поросячьими глазками на ни в чем не повинные стены галереи…

Да, пепелить теперь нечего Гневному, — разве что машинки в песочнице.

— Запахивай! — неожиданно раздался с той стороны крик дежурного по залу.

Интродукция закончилась. Теперь нужно задернуть завесу, извлечь недососка и в зал — смотреть результаты представления.

— Вылезай, стоящий-на-входе, — сказал Платон и заглянул за ширму.

Вид подопечного насторожил мистагога. Обычно неофиты валились с ног после представления, выглядели уставшими и серыми. Не то с Ромкой. Он, казалось, пребывал в коме, но странной, дикой и манящей коме, как будто в коконе света сидел Ромка, в патоке наслаждения, в меду ласки… И эта светящаяся благодать, жирно облепившая недососка, могла исходить только от нее, Дающей… нет, уже давшей входящему в Храам — и не обычное молоко жизни, а соки… больше, сливки… гуще — масло, эликсир любви, сладостную харисму. Ту самую харисму, о которой сказы в Братстве сказывали.

— Ромка, ты что, кончил? — нарочито грубо, пытаясь стряхнуть наваждение, спросил Платон, заранее зная, что достичь рудиментарного оргазма в такой разношерстной компании невозможно.

— Я не знаю, дядь Борь, — прожурчал недососок, — но так хорошо, так хорошо, — как будто не пальцы всякие сосал, а молоко матери.

«Неужели достиг? — с гордостью и некоторым страхом подумал Платон. — Нет, невозможно». И вдруг ощутил, что, помимо его и Ромкиного голоса, он не слышит ни звука. За дверьми комнаты представлений стояла полная, могильная тишина.

— Ромка! — крикнул он прямо в ухо подопечному и слегка огрел его набалдашником.

— А-а! — недососок открыл глаза и с явным неудовольствием посмотрел на Платона.

— Не морщись! Что, не харя в парадизе [136] ? — съязвил Платон. — Хватит кайф из атмосферы тянуть. Братьям оставь чуток, чтобы духу хватило доклад высидеть.

— Не-е, — улыбался Ромка, с трудом пропуская звуки через огромное распухшее и покрасневшее сосало.

— Все, в деканат, за оценками, — решительно сказал наставник и буквально стащил недососка с насеста.

А за дверьми комнаты интродукций открывалась действительно странная, еще не виданная Платоном картина. Все представленные недососку адельфы глядели куда-то вперед и выше, точно так, как на изваяниях героев советского времени. И если раньше послушные камнеделы толком не знали, куда заглядывали озаренные надеждой, а тупо выполняли решения Партии, то Платон, да и другие адельфы, конечно же понимали, что смотрят они прямо в чрево Дающей, а руки в младенческом порыве тянутся к персям ее всеблаженства.

Но чтобы вот так, со слезами на глазах! Нет, это невозможно, хотя все и одним мирром мазаны, но мирр не харисма [137] — нет в нем той силы, чтобы всех поднять, если только Она за собой не позовет.

«Соки сосала! — озарило Платона. — Пьянящий эликсир… да не просто, а прямо в кровь!»

И в озарении новой догадки Платон выхватил руку первого попавшегося адельфа. Не встретив сопротивления, он поднес вялую кисть к глазам. Так и есть, три крошечные точки на сгибе указательного пальца. А этот? — схватил он пухлую руку Негуда. Точь-в-точь — тот же треугольник укуса. Но странно, ничего не говорит Предание о рудименте таком. Кто он, Ромка? Мутант или Посланец? Как бы там ни было, на всех действуют соки его, кто бы каким рудиментом ни похвалялся.

Нет, один все же воздержался. И это был не какой-то там пещерный антисемит или лидер духовной оппозиции, не право-левый нигилист, не любитель детских попок. Нет, эти послушно, совершенно не зная причин, тянули в салюте руки к широкому, выходящему на Волгу окну. Воздержавшимся оказался Нетуп. Он стоял, сложив руки у пояса, не выражая ни восторга, ни презрения, и глядел он совсем не на широкую ленту реки за окном и не на ворвавшийся в небо монумент Великой на другом берегу, он смотрел на «как бы братьев» своих, и смотрел как-то нехорошо, изучающее, как археозоолог смотрит на появившуюся под стальной лапой экскаватора кучку истлевших костей.

— Единогласно! — стараясь подавить новый прилив волнения, произнес Платон свой вердикт.

— Как же единогласно? — возразил Нетуп. — А мы с вами, Платон Азарович? На результаты это не повлияет, конечно, но надо же сохранять объективность.

— Объективность в том, мистер Командир, что мистагог и докапала принимающей стороны не участвуют в голосовании. В Устав бы почаще заглядывали, тогда бы и вопросов лишних не было.

— Да, верно. Запустил я, э-ээ, Платон Азарович, теорию. Но вот, знаете, в прошедший день я не заглядываю.

— Вы подо что это копаете, милейший? Здесь вам не СССР какой, а СОС.

— А то, господин теоретик, что уставчик Ваш, того, ревизовать надо — отстает он от жизни насущной.

— Основу Братства под жизнь подстраивать, когда во все времена насущное как раз и определялось Уставом? Это нонсенс, продолжатель вы наш.

— Может, и нонсенс, но вот, скажите на милость, как вы сегодня на территории расследования оказались?

— Сами позвали.

— Позвали, согласен. — Нетуп картинно задумался. — А может, и выманили, — сказал он, обдавая Платона усмешкой сексота. — Ведь тюрьма, как ни крути, по вам все равно плачет.

— Думаю, Братство не позволит Нетупам всяким ради утоления их личной мести совершать преступления против законных членов Братства.

— Членов… Скромно вы о себе, Платон Азарович, тут не членством пахнет, а соучастием и даже главенством в деяниях, совершенных группой лиц… Лиц, да… — Нетуп перевел дух и продолжил: — С целью разыграть долго отсутствовавшего кудесника-церемониарха, хитроумнейшего и быстроногого Одиссея афер, начальников славных печальника и молчальников темных мочильника! — завершил он тираду, ожидая реакции жертвы розыгрыша.