Сорок третий
Шрифт:
Митя показывает повестку Лагуте, и тот обещает помочь. Но, очевидно, забыл об этом, так как через несколько дней по дощатому полу лесхоза загрохал подкованными сапогами унтер-офицер, который руководит строительными работами. Возводятся новые дзоты, роются траншеи - работу ведут местечковцы под наблюдением немцев.
Унтер-офицер знакомый - чаще других приходит за махоркой. На этот раз вид у него строгий.
– Ляпатка, ляпатка, - тыкая пальцем в бумагу, лопочет он с какой-то даже радостью.
– Шрайбен никс гут, ман мус мит ляпатка арбайтен...*
_______________
* Писанина - нехорошо, надо лопатой поработать... (нем.).
Митя идет с немцем к Лагуте. Лесничий вьется возле немца вьюном.
– Пан унтер-офицер, битте... Прошу вас. Работник мне нужен. Прошу вычеркнуть из списков, пан унтер-офицер.
Митя благодарен Лагуте. Фактически он выручил дважды: осенью взял на службу, теперь - не отпустил. Только почему? Неужели Лагута о чем-нибудь догадывается?..
В лесхозовской бухгалтерии тоже произошли очевидные перемены. Еще месяц назад тощая, высохшая фигура Кощея возвышалась над столом до конца рабочего дня. Главбух истово щелкал костяшками счетов, зло поблескивая из-под стекол очков на бухгалтеров, картотетчиков, как бы подавляя их своим усердием. Теперь он часто опаздывает, иной раз совсем не является на работу.
В бухгалтерии в такие часы - раздолье. Служащие собираются в боковушке - такой же, как и Митина касса, комнатушке, - подолгу курят, обсуждают новости.
Слишком развязывать язык, конечно, не приходится. Старшим бухгалтером работает Коростель, родной брат заведующего финансовым отделом. Он толстый, с выпуклыми, как у быка, глазами. Когда заходит разговор о фронте, Коростель просто немеет от страха. Отступления немцев боится.
Остальные работники вести с фронта обсуждают со смаком. Бухгалтер Осоцкий, старый, седой, с тонким интеллигентным лицом, иной раз специально останавливает Митю:
– Что слышно, молодой человек?
Митя рассказывает ему немножко больше, чем остальным.
Он считает, что Осоцкий не подведет: был на первой германской войне, воевал с Деникиным. Жалко Осоцкого: сам старый, а жена молодая, дети малые. Едва сводит концы с концами бухгалтер: обедать не ходит и с собой ничего не берет. Митя догадывается - бесхлебица.
Снег согнало совсем. Через зарешеченное окно кассы видны развесистые старые яблони, черная труба железнодорожной электростанции.
В комнате секретаря прибавилась новая сотрудница - Галя Сковородка. Митя с ней учился. За два года девушка еще больше расцвела, пополнела, похорошела. Но, как и прежде, она очень смешливая. В первый же день рассказала Мите, как ходила в кино со Свищом - живет такой парень на Вокзальной улице.
– Пришел в хату, сапоги начищены, носки аж блестят. Я не хотела с ним идти, но он же специально для меня билет купил. Идем по улице, а навстречу - вол. Так он меня прямо на вола и повел...
И звонко, заливисто смеется. Никакой снисходительности к тому, что Свищ плохо видит.
Галя Мите нравится. Между ними легко возникает взаимное доверие. Мите даже кажется, что если бы он был посмелее, проводил Галю, посидел с ней на скамеечке, то у них могли бы завязаться не такие, как теперь, отношения.
Но Митина душа в плену. Та, другая, ни разу не сказала таких слов, как Галя. Она сосредоточена на самой себе, все время как бы чего-то ищет и не может найти.
С Сюзанной Митя не встречается. Теперь по той причине, что у нее новый кавалер - Адам Вощила. Он старше их всех, работает учителем в Сиволобах, но изредка приходит в местечко.
Что ж, пускай гуляет Сюзанна с кем хочет, если ей нравится.
В глубине души Митя обижается на Сюзанну. Но в нем еще живет надежда, что когда-нибудь она поймет его. Видеть ее - праздник. Тогда он весь напрягается, подтягивается, говорит совсем не то, что хотелось бы сказать.
IV
В станционном зале группа немцев. Сидят на скамейках, курят, пересмеиваются. У каждого обшитый телячьей кожей - шерстью наружу вещевой мешок, каска, автомат, круглая зеленая коробка с боеприпасами. Немцы молодые, самое большее им лет по девятнадцать. Митя стоит в углу, слушает разговор.
Но вот у одного из солдат, худого, щуплого, с узким лицом, с очками на хрящеватом носу, очутился на коленях аккордеон. Стремительно нажимая длинными пальцами клавиши, немец играет. Солдаты, как по команде, вскакивают, сбиваются в кучу возле музыканта, дружно подпевают. Мелодия маршевая, как во всех военных немецких песнях. Но в этой есть что-то другое - печаль, жалоба, тревога.
Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor
Stand eine Laterne und stent sie noch dafor,
Und alle Leute soll es sehn,
Wenn wir bei der Laterne stehn,
Wie einst, Lili Marlen...*
_______________
* Перед казармой, перед большими дверями
Стоял фонарь и теперь еще стоит,
И все люди видят,
Как мы стоим под фонарем
С тобой, Лили Марлен...
Солдаты точно наэлектризованы. Лица напряжены, глаза горят. Поют с душой. Некоторые даже такт ногой отбивают.
Что ж, у каждого одетого в шинель немчика там, в Германии, есть, наверно, девушка, с которой он встречался. Он грустит по ней. Это можно понять.
Schon rief der Posten, sie bliesen Zapfenstreich,
Es kann drei Tage kosten, Kamrad, ich komm ja gleich*.
_______________
* Кричат постовые, играют отбой.
За опоздание - трое суток ареста,
Товарищ, я сейчас прибегу...
Это про обязанности солдата. Нельзя бесконечно стоять с девушкой, надо воевать. Немцы же хотят установить тысячелетний рейх.
В зал входит, застывает, разинув от удивления рот, в замасленной спецовке смазчик. На нижней его губе висит окурок, в руках - масленка, молоток с длинной ручкой. Не часто услышишь, как поют немцы.