Сон Бруно
Шрифт:
– Господи, я понимаю, что нельзя…
– Сейчас ты думаешь обо мне. А если б ты ушел со мной, ты бы думал о Диане.
– Лиза, сейчас происходит то, чего я не в состоянии выдержать. Я никогда не верил в твой отъезд. Вот почему я спокойно выслушивал твои доводы. Но и теперь, когда происходит самое невыносимое и мы расстаемся, я знаю только одно – ты не права. Должен же быть какой-то выход. Я только чувствую, что тебе нельзя уезжать, нельзя уходить из моей жизни.
– И все-таки тебе придется смириться с моим отъездом, Майлз. Вот, смотри – у меня билет на самолет, Лондон – Калькутта.
Лиза открыла сумочку, достала красный авиабилет и показала его Майлзу, держа в поднятых руках.
– Когда ты летишь?
– Этого тебе лучше не знать, Майлз. Я тебя безнадежно люблю. Даже сильнее, чем раньше. И мне очень трудно расстаться с тобой. Сейчас, когда я вижу, что ты начинаешь верить в то, что я уезжаю, я тебя особенно люблю. Мы должны сохранить любовь, не опорочить ее, даже если мы ее и убиваем.Понимаешь?
– Любовь и смерть. Мне это представляется не столь романтичным, Лиза.
– Ничего романтичного тут нет. Это действительно смерть. Мы забудем друг друга.
– Нет-нет. Ты слишком многим жертвуешь – ради меня с Дианой…
– Я жертвую не ради тебя с Дианой. Я приношу жертву своей любви. Эта любовь столь велика, что я не могу поступить по-другому.
– Не можешь пойти ни на какой компромисс?
– Ни на какой. Только если бы я встретила тебя первой, раньше Дианы, но это уже непоправимо.
– Господи, Господи, раньше, первой… Что же тут непоправимого, это вполне поправимо…
– Я сюда больше не вернусь.
– Мы с тобой еще встретимся.
– Не встретимся.
– Значит, ты едешь на родину Парвати…
– Я всегда хотела туда.
– Так это там ты будешь работать?
– Да. Я обо всем договорилась в Комитете защиты детей. Я еду в их Калькуттское отделение, а потом уже в какое-то конкретное место. Придется изучать хинди. Я буду очень занята.
– А я не буду занят. Я остаюсь здесь один со своим горем. Я буду тосковать по тебе.
– Ты будешь писать стихи. Поверь, Майлз, пойми меня и смирись.
– Я не могу писать. Твой отъезд тем более не вдохновит меня, а убьет.
– А твои боги, Майлз? Они тебя вознаградят.
– Они не вознаграждают за отказ от любви.
– Кто знает?
– Ты будешь мне писать?
– Нет.
Майлз протянул руку, погладил рукав ее плаща, сжал теплое запястье. Затем медленно притянул ее к себе. Она вяло повиновалась, только склонила голову ему на плечо. Проговорила, уткнувшись в пиджак:
– Я сделала ошибку, приехав сюда, Майлз, нельзя было мне у вас жить. Есть тайны, которые сами себя выдают.
– Я люблю тебя. Это была и моя тайна.
– Я заразила тебя любовью.
– Это не проказа, Лиза, хотя так же неизлечимо. Пожалей меня… – Он стал осыпать поцелуями ее лицо.
Лиза мягко отстранилась.
– Мы зря затеяли с тобой этот разговор, Майлз. Ты ведь постараешься утешить Диану, правда? Вот что требуется от тебя сейчас, этим ты и займешься. Ты должен поддержать Диану. Ее боль – совсем другая, чем наша. Уж я-то знаю.
– У тебя такой тон, будто ты приговариваешь нас к смерти.
– А теперь мне нужно идти. Я позову Диану.
– Нет, нет-нет, подожди, пожалуйста… Лиза, нам нужно многое сказать друг другу… Мы ни о чем не договорились… Я не знаю, где ты, что ты… Встретимся через несколько дней, за это время мы все обдумаем. Я не могу вот так отпустить тебя.
Лиза открыла дверь и позвала:
– Диана!
Диана медленно спустилась по лестнице. Она была тщательно, даже нарядно одета: голубой твидовый костюм, в ушах – серьги. Видно было, что она недавно плакала.
– Я уезжаю, Ди. Не сердись на меня. И не забудь навестить Бруно.
– Бруно тоже нужна ты, а не я, – натянуто произнесла Диана, глядя на сестру.
– И ты станешь нужна. Возьми его за руку и погладь, только с любовью…
– Хорошо-хорошо.
– Ди, ты не проводишь меня до метро? Нет, Майлз, ты оставайся дома. Диана меня проводит… Надень плащ, Ди, на улице дождик.
Лиза пошла к двери, и Диана медленно последовала за нею, не взглянув на Майлза. Он стоял на пороге гостиной и смотрел, как они уходят. В открытую дверь видна была улица, сияющая в голубой дымке дождя.
– До свидания, Майлз.
Дверь закрылась. Они ушли. Майлз вернулся в гостиную, опустился в кресло. Это не конец, сказал он себе. Теперь мне нужно просто все обдумать. Проснувшаяся в нем надежда заглушила боль. Он взглянул в окно на мокрый сад, на светло моросящий дождик. Она не сказала, где она будет жить, но он найдет ее. Возможно, это известно Диане. Да и в любом случае можно даже полететь в Калькутту. Она же не умерла, она не ушла навеки. Нет-нет, думал он, я не смирюсь, не приму ее смертного приговора.
Глава XXVI
Бруно спал. Огромная голова, которая из-за косматой бороды казалась еще крупнее, неудобно свесилась набок, рот был открыт, нижняя губа влажно блестела среди тусклых седых волос. Он глубоко, прерывисто дышал. Темные пятнистые руки с опухшими суставами подрагивали, пальцы нервно теребили светло-желтое покрывало. Может, ему снится что-нибудь, подумала Диана.
Бруно спросил про Лизу. Диана сказала, что она уехала. Он спросил, когда она вернется и уехал ли Майлз тоже. Кажется, он считал, что Лиза – жена Майлза. Диана ответила ему неопределенно. Он расстроился, сделался рассеян и, словно не замечая ее присутствия, произнес: «Бедный, бедный Бруно». В конце концов ей удалось вовлечь его в разговор, они поговорили о домах, в которых ему довелось жить раньше, о преимуществах различных районов Лондона. О том, как меняется Лондон, так же ли он красив, как Рим или Париж. Бруно немного оживился. Диана не могла заставить себя погладить его, как велела Лиза, но, сделав над собой усилие, взяла его за руку, и Бруно не отнял руки, время от времени он даже безотчетно сжимал ей пальцы. Он не вызывал у нее прежнего отвращения, но трудно было вынести запах в комнате и мучительно ощущать этот внутренний распад, обреченность. Было что-то странное и горестное в худеньком, изможденном теле, которое едва угадывалось под одеялом, словно оно ссохлось до предела и все жизненные соки отдало голове. Разговаривали они после обеда. Диана побаивалась встречи с Денби, к которой была сейчас не готова; и только собралась сказать, что ей пора, как Бруно неожиданно, продолжая держать ее за руку, уснул.