Чтение онлайн

– Развлечение господина Цуру прервал deus ex machina[220]. Скорее всего, нашего дорогого руководителя хватил второй удар, от перевозбуждения, и, коль скоро господин Цуру предпочел упасть не на меч, а на гриль, не очень важно, когда именно приедет «скорая». – Теперь она обращается к двум-трем охранникам постарше: – Я назначаю себя главой этой организации. Вы можете либо подчиниться мне, либо выступить против меня. Заявите о своих намерениях. Немедленно.

Мгновение полнится напряженными размышлениями.

Охранники смотрят на нас:

– А с этими что делать, Мама-сан?

– Выпроводите их за дверь. Карточные игры больше не входят в политику компании.

О таком повороте событий я даже мечтать не смею, по крайней мере до тех пор, пока не окажусь на улице и не убегу. Мама-сан поворачивается к нам:

– Если вы обратитесь в полицию и чудом убедите какого-нибудь ретивого следователя в том, что вы не сумасшедшие, произойдут три вещи, в следующем порядке. Во-первых, вас возьмут под стражу, для вашей же безопасности. Во-вторых, не позднее, чем через шесть часов после этого вы получите пулю в лоб. В-третьих, все долги переведут на ваших родственников, и я лично позабочусь о том, чтобы разрушить им жизнь. Это не угроза, это стандартная процедура. Теперь покажите, что вы меня поняли.

Мы киваем.

– Своим бизнесом мы занимаемся вот уже тридцать лет. Сами решайте, способны ли мы защитить свои интересы. А теперь убирайтесь.

Кинотеатр переполнен. Парочки, студенты, трутни. Свободные места есть только в первых рядах, где экран нависает над головами. В Токио все почти переполнено, совсем переполнено или набито битком.

Приемная была пуста. Мари Сарасины и след простыл.

– На вашем месте, ребята, – сказал охранник, когда двери лифта закрывались, – я купил бы лотерейный билет.

Рядом со мной сидит девушка; рука ее друга медленно вытягивается по спинке ее сиденья.

Лифт начал свой долгий, медленный спуск. Господин Пончик просыпал сигареты из пачки. Они лежали на полу, а мы не сводили с них глаз. Господин Пончик затрясся – то ли от смеха, то ли от страха, то ли еще от чего. Зубоскал закрыл глаза и запрокинул голову. Я не отрывал взгляда от мигающих номеров этажей. Кривляка поднял сигарету и закурил.

Фильм жестокий, дешевый и фальшивый. Если бы те, кто придумывает жестокие сюжеты, хоть раз столкнулись с настоящей жестокостью, то не стали бы писать такие сценарии.

Когда двери лифта открылись, мы без единого слова бросились в послеполуденную людскую толпу. Солнечный день казался злобной шуткой. Я дошел до пятачка, где уличные фокусники сооружали из воздушных шариков крокодилов и жирафов, и, чтобы не разрыдаться, впился ногтями себе в руку.

Фильм заканчивается, зрители выходят из зала. Я остаюсь и смотрю титры. Ассистенты, дрессировщики, реквизиторы. Один за другим входят новые зрители. Я смотрю фильм снова, пока мозг не начинает плавиться.

Я отошел от фокусников с воздушными шариками и углубился в толпу. Костерил себя за то, что не уехал из Токио после знакомства с Морино. Раньше надо было думать.

Из фойе кинотеатра я звоню Аи и, едва она отвечает, тут же вешаю трубку. На кольцевой линии «Яманотэ» сажусь в подлодку и еду вместе с трутнями. Жаль, что я не трутень. Одна станция сменяется другой, одна сменяется другой, одна другой, и вскоре они начинают повторяться. Во мне столько страха, что я никогда в жизни не усну.

Кондуктор осторожно трясет меня за плечо. Просыпаюсь.

– Ты проехал по кругу шесть раз, парень, и я подумал, что пора тебя будить.

У него добрые глаза. Я завидую его сыну.

– Сейчас ночь или мы под землей?

– Без четверти одиннадцать ночи, вторник, пятое число. Знаешь, какой сейчас год?

– Ага.

– Тебе нужно домой, пока поезда еще ходят.

Да уж.

– Мне нужно на работу.

– Ты что, кладбищенский грабитель?

– Нет, я попроще… Спасибо, что разбудили.

– Всегда пожалуйста.

Кондуктор идет по вагону. Над сиденьями напротив, за кольцами поручней, – реклама компании, распространяющей сетевую рекламу. Из компьютерной микросхемы растет яблоня, на ветвях которой висят микросхемы-яблоки, а из них прорастают новые яблони, на ветвях которых висят новые микросхемы-яблоки. Яблоневый лес вырывается за пределы отведенного ему места, тянется вдоль стен вагона. Я и представить не мог, что мой мозг продолжает думать о диске Кодзуэ Ямая, но в эту секунду меня осеняет грандиозная мысль. Сна ни в одном глазу. Я знаю, что делать дальше.

Мои мысли далеко, но в «Нероне» думать не обязательно. Вхожу в пиццерию с последним ударом четверга, и Сатико кидает на меня таинственный взгляд – ей известно о моей размолвке с Аи, – но меня это почему-то не волнует. Думаю об Эйдзи Миякэ, который всего двадцать четыре часа назад сновал по этим трем квадратным метрам Токио и производил на свет пиццы. Счастливый, слепой и безмозглый идиот. Жаль, что я не мог его предупредить. Осушаю бутылочку гэнки[221], чтобы взбодриться, и принимаюсь за скопившиеся заказы.

– Ты принес мою девятку бубей, мэн? – спрашивает Дои.

Я и забыл.

– Нет. Завтра.

Дои поздравляет себя.

– Магия – это умение создавать совпадения, мэн. В этой жизни совпадения – единственное, на что можно положиться.

Ополаскиваю лицо, мою руки. Каждый раз, когда звонят в дверь, я боюсь, что это головорезы из банды Цуру. Каждый раз, когда звонит телефон, я боюсь, что Сатико или Томоми просунут трубку в окошечко и скажут: «Тебе звонят, Миякэ. Представиться не пожелали». Дои сегодня разговорчивее обычного – рассказывает, как потерял прежнюю работу. Он был ночным сторожем на многоэтажном кладбище, где прах умерших хранится в крошечных сотах-гробницах. Дои уволили за то, что он подменил запись буддистских заупокойных мантр музыкой по своему вкусу.

– Понимаешь, мэн, я тогда прикинул – что бы я выбрал, если бы меня заперли в погребальную урну на веки вечные: монахов, стенающих так, будто им прислали непомерный телефонный счет, или золотую эру рок-н-ролла? Тут и думать нечего, мэн! Как только я включил The Grateful Dead, там ощутимо изменилось настроение. К лучшему. Но… – Дои проводит указательным пальцем по горлу.

Я слышу его, но не вслушиваюсь. Его пицца выползает из печи. Я кладу ее в коробку, и он уезжает. По радио передают «I Heard It On the Grapevine»[222] – вкрадчивый, коварный напев. Сатико открывает окошечко.