Чтение онлайн

– Нет, просто мошенники.

– Мошенники-и!

– Да. Мошенники ведь всегда заключают своею узурпациею все сумятицы, в которые им небезвыгодно вмешаться. У нас долго возились с этими… нигилистами, что ли? Возилось с ними одно время и правительство, возится до сих пор и общество и печать, а пошабашат их не эти, а просто-напросто мошенники, которые откликнутся в их кличку, мошенники и превзойдут их, а затем наступит поворот.

Препотенский бросил тревожный взгляд на Бизюкину. Его смущало, что Туганов просто съедает его задор, как вешний туман съедает с поля бугры снега. Варнава искал поддержки и в этом чаянии перевел взоры свои на Термосесова, но Термосесов даже и не смотрел на него, но зато дьякон Ахилла, давно дававший ему рукою знаки перестать, сказал:

– Замолчи, Варнава Васильич, – совсем не занятно!

Это взорвало учителя – тем более что и Туганов от него отвернулся. Препотенский пошел напролом.

Учитель соскочил с места и подбежал к Туганову, говорившему с Туберозовым:

– Извините, что вас перебью… но я все-таки… Я стою за свободу.

– И я тоже, – ответил Туганов, снова обращаясь к протопопу.

– Позвольте же-с мне вам кончить! – воскликнул учитель.

Туганов обернулся в его сторону.

– А вы знаете ли, что свобода не дается, а берется? – задал ему Варнава.

– Ну-с!

– Кто же ее возьмет, если новые люди скверны?

– Ее возьмет порядок вещей.

– И все-таки это, значит, не будет дано, а будет взято. Я прав. Это я сказал: будет взята!

– Да ведь тебе про то же и говорят, – отозвался из-за стула дьякон Ахилла.

– Но ведь это я сказал: будет взята!

– А вам про что же говорят, – поддержал дьякона в качестве одномышленника Термосесов, – Пармен Семенович вам про то и говорит, – внушал Термосесов, нарочно как можно отчетливее и задушевнее произнося имя Туганова.

– Однако мне пора, – шепнул, выходя из-за стола, Туганов и хотел выйти в залу, но был снова атакован Варнавой.

– Позвольте еще одно слово, – приставал учитель. – Мне кажется, вам, вероятно, неприятно, что теперь все равны?

– Нет-с, мне не нравится, что не все равны. Препотенский остановился и, переждав секунду, залепетал:

– Ведь это факт – все должны быть равны.

– Да ведь Пармен Семенович вам это и говорит, что все должны быть равны! – отогнал его от предводителя Термосесов с одной стороны.

– Позвольте-с, – забегал он с другой, но здесь его не допускал Ахилла.

– Оставь, – говорил он, – что ни скажешь – все глупость!

– Ах, позвольте, сделайте милость, я не с вами и говорю, – отбивался Препотенский, забегая с фронта. – Я говорю – вам, верно, Англия нравится, потому что там лорды… Вам досадно и жаль, что исчезли сословные привилегии?

– А они разве исчезли?

– Отойди прочь, ты ничего не знаешь, – сплавлял, отталкивая Варнаву, Ахилла, но тот обежал вокруг и, снова зайдя во фронт предводителю, сказал:

– О всяком предмете можно иметь несколько мнений.

– Да чего же вам от меня угодно? – воскликнул, рассмеявшись, Туганов.

– Я говорю… можно иметь разные суждения.

– Только одно будет умное, а другое – глупое, – отвечал. Термосесов.

– Одно будет справедливое, другое – несправедливое, – проговорил в виде примирения предводитель.

– У бога – и у того одна правда! – внушал дьякон.

– Между двумя точками только одна прямая линия проводится, вторую не проведете, – натверживал Термосесов.

Препотенский вышел из себя.

– Да это что ж? ведь этак нельзя ни о чем говорить! – вскричал он. – Я один, а вы все вместе льстите. Этак хоть кого переспоришь. А я знаю одно, что я ничего старинного не уважаю.

– Это и есть самое старинное… Когда же у нас уважали историю?

– Ну послушай! замолчи, дурачок, – дружественно посоветовал Варнаве Ахилла, а Бизюкина от него презрительно отвернулась. Термосесов же, устраняя его с дороги, наступил ему на ногу, отчего учитель, имевший слабость в затруднительные минуты заговариваться и ставить одно слово вместо другого, вскрикнул:

– Ой, вы мне наступили на самую мою любимую мозоль!

По поводу «любимой мозоли» последовал смех, а Туганов в это время уже прощался с хозяйкой.

Зазвенели бубенцы, и шестерик свежих почтовых лошадей подкатил к крыльцу тугановскую коляску, а на пороге вытянулся рослый гайдук с английскою дорожною кисой через плечо. Наступили последние минуты, которыми мог еще воспользоваться Препотенский, чтобы себя выручить, и он вырвался из рук удерживавших его Термосесова и Ахиллы и, прыгая на своей «любимой мозоли», наскочил на предводителя и спросил.

– Вы читали Тургенева? «Дым»… Это дворянский писатель, и у него доказано, что в России все дым: «кнута, и того сами не выдумали».

– Да, – отвечал Туганов, – кнут, точно, позаимствовали, но зато отпуск крестьян на волю с землею сами изобрели. Укажите на это господину Тургеневу.

– Но ведь крестьян с землей отняли у помещиков, – сказал Препотенский.

– Отняли? неправда Государю принадлежит честь почина, а дворянству доблесть жертвы, – не вытерпел Туберозов.

– Велено, и благородное дворянство не смело ослушаться.

– Да оно и не желало ослушаться, – отозвался Туганов.

– Все-таки власть отняла крестьян.

– И власть, и время. Александр Благословенный целую жизнь мечтал освободить крестьян, но дело не шло, а у остзейских баронов и теперь не идет.

– Потому что немцы умнее.

Туганов рассмеялся и, протянув руку Туберозову, сказал Варнаве с легким пренебрежением.

– Честь имею вам откланяться.

– Ничего-с, а я все-таки буду против дворян и за естественное право.

Беспокойство Препотенского заставило всех улыбнуться, и Туганов, будучи совсем на пути, еще приостановился и сказал ему: