Соборяне
Шрифт:
– Дьякон, исповедайся, – сказал ему тихо Захария.
– Да, надо, – сказал Ахилла, – принимайте скорее, – исповедаюсь, чтоб ничего не забыть, – всем грешен, простите, Христа ради, – и затем, вздохнув, добавил: – Пошлите скорее за отцом протопопом.
Грацианский не заставил себя долго ждать и явился.
Ахилла приветствовал протоиерея издали глазами, попросил у него благословения и дважды поцеловал его руку.
– Умираю, – произнес он, – желал попросить вас, простите: всем грешен.
– Бог вас простит, и вы меня простите, – отвечал Грацианский.
– Да я ведь и не злобствовал… но я рассужденьем не всегда был понятен…
– Зачем же конфузить себя… У вас благородное сердце…
– Нет, не стоит сего… говорить, – перебил, путаясь, дьякон. – Все я не тем занимался, чем следовало… и напоследях… серчал за памятник… Пустая фантазия: земля и небо сгорят, и все провалится. Какой памятник! То была одна моя несообразность!
– Он уже мудр! – уронил, опустив головку, Захария. Дьякон метнулся на постели.
– Простите меня, Христа ради, – возговорил он спешно, – и не вынуждайте себя быть здесь, меня опять распаляет недуг… Прощайте!
Ученый протопоп благословил умирающего, а Захария пошел проводить Грацианского и, переступив обратно за порог, онемел от ужаса:
Ахилла был в агонии и в агонии не столько страшной, как поражающей: он несколько секунд лежал тихо и, набрав в себя воздуху, вдруг выпускал его, протяжно издавая звук: «у-у-у-х!», причем всякий раз взмахивал руками и приподнимался, будто от чего-то освобождался, будто что-то скидывал.
Захария смотрел на это, цепенея, а утлые доски кровати все тяжче гнулись и трещали под умирающим Ахиллой, и жутко дрожала стена, сквозь которую точно рвалась на простор долго сжатая стихийная сила.
– Уж не кончается ли он? – хватился Захария и метнулся к окну, чтобы взять маленький требник, но в это самое время Ахилла, вскрикнул сквозь сжатые зубы:
– Кто ты, огнелицый? Дай путь мне!
Захария робко оглянулся и оторопел, огнелицего он никого не видал, но ему показалось со страху, что Ахилла, вылетев сам из себя, здесь же где-то с кем-то боролся и одолел…
Робкий старичок задрожал всем телом и, закрыв глаза, выбежал вон, а через несколько минут на соборной колокольне заунывно ударили в колокол по умершем Ахилле.
Глава двадцатая
Старогородская хроника кончается, и последнею ее точкой должен быть гвоздь, забитый в крышку гроба Захарии.
Тихий старик не долго пережил Савелия и Ахиллу. Он дожил только до великого праздника весны, до Светлого Воскресения, и тихо уснул во время самого богослужения.
Старогородской поповке настало время полного обновления.