Чтение онлайн

Озорная эта мысль так понравилась Кротову, что он закурил, откинулся на спинку кресла и принялся воображать себе Соляника в очереди за лагерной баландой. Но картинка выходила размытой, и почему-то у Соляника было его, кротовское, хмурое небритое лицо. «Все, крыша в пути», – почти вслух сказал Кротов и отправился обедать.

В приемной было пусто. Это и обрадовало Кротова никто не станет липнуть с разговорами – и чуть заметно огорчило: неужто он, такой большой начальник, совсем не нужен никому для моментального решения чего-нибудь? И где же воры с пухлыми конвертами? Вот же гады, совсем не несут...

Он пошел в гостиницу наискосок, через маленький сквер по соседству, где на асфальтовых мокрых аллеях рядами тянулись прилавки челночных торговцев. Надо было давно уже их разогнать: в промзоне, на окраине, городские власти еще по весне уложили бетонными плитами обширный песчаный пустырь под вещевой челночный рынок, но там никто не торговал, разве что по выходным – торговцы жались к центру, на путях прохожих. Июньская попытка решить вопрос ОМОНом, как рассказывал потом полковник Савич, завершилась потасовкой и митингом на площади, и власти закрыли глаза: пусть торгуют, лишь бы не бузили. К тому же после сокращений в «Нефтегазе» число людей с лотками увеличилось, и лица у новых торговцев были серыми и злыми.

Впереди обнаружилась лужа, и Кротов решил обогнать бредущих под ручку мужчину и женщину, чтобы первым проскочить сухим краем у лотков, но замешкался с маневром и не успел, затоптался на сбившемся шаге и чуть ли не врезался в спины бредущим, и услышал, как женщина сказала мужчине, опустив голову ему на плечо: «Эх, Коля! Вот было бы у тебя денег немеряно – ты бы купил мне колготки за тридцать рублей...».

Кротов едва не рухнул в лужу – так ему это понравилось. Вот она, мечта нашей бабы о счастье, ее представления о богатстве и щедрости родного мужика. И было это сказано с такой чисто русской женской веселой тоской, что Кротову сейчас же захотелось посмотреть этой бабе в лицо, что он и сделал, когда лужа кончилась: ушел вперед и оглянулся на ходу, и ничего такого не увидел, но фраза впечаталась намертво, и за обедом в гостинице он все рассказал Лузгину, тот пришел в необъятный восторг, царапал ручкой на салфетке – надо запомнить, сам такого ни в жизнь не придумаешь, – тут же выдал историю про какого-то деда, вместо «маньяк» говорившего смачно «мандяк», что гораздо точнее по смыслу, как и все оговорки народные. Потом они поднялись в номер, где Кротов полез в шкаф и отсчитал Лузгину деньги на Москву.

С двух до четырех он дурнем просидел в комиссии по административным правонарушениям, где на мелких начальников за их мелкие грешки налагались такие же мелкие штрафы. В четыре он извинился и поднялся к себе, где в приемной уже ждал Соляник с новой согласованной раскладкой; подписи Безбородова на документе не было, но Кротов только фыркнул и завизировал сверху бумагу – сойдет и так, для коллективности решения хватало подписей Соляника и Федорова. В четыре двадцать позвонил Лузгин, сказал, что едет в порт, и напомнил про телезапись с Лялиной. В половине пятого вошла секретарша и доложила, что просит приема Зырянов, председатель стачкома «подзем ни ков».

– По какому вопросу?

– По выборам.

– Пусть заходит. Коротко. И больше никого сегодня у меня запись на телевидении.

Лично Зырянов нравился Кротову, в нем была хорошая мужская ясность: если да, то да, если нет, так нет. Стачком же представлялся Кротову командой истеричных крикунов, обнаглевших от безволия властей и презрительной трусости нефтяного начальства. Он вспомнил рассказанный Лузгиным эпизод с пикетом на железной дороге, как три мужика в пять минут разогнали толпу, – по телевизору сюжет решили не давать, чтобы не позорить окончательно Зырянова.

Кротов улыбнулся и даже вышел Зырянову навстречу, в центр кабинета, и сел потом не в кресло мэра, а за приставной короткий столик – на равных, чтобы Зырянов почувствовал это подчеркнутое кротовское расположение.

– Привет, Виталич, – сказал Зырянов. – Посоветоваться пришел.

– Дело хорошее, – сказал Кротов. – Советуйся, Михалыч.

– Короче, мой... ну, наш стачком принял сегодня решение выдвинуть меня... ну, кандидатом.

– Нормальное решение, – сказал Кротов уверенно.

– Погоди, погоди! – изумился Зырянов. – Что-то я плохо тебя понимаю, Виталич. Ты что, издеваешься?

– Ни в коем случае.

Но ведь это я... то есть мы выдвинули Слесаренко, мы и подписи собирали.

– Не одни вы собирали, весь город.

– Но все равно же... Мы же первые... А теперь получается, сами против него.

– Ну и что? Больше хороших людей в списках – больше вероятности того, что дурака не выберут.

– Хитришь, Виталич? – помолчав, спросил Зырянов.

– Ни в коем случае. Решение принято?

– Принято.

– Ты согласился? Вижу сам: согласился. И не советоваться ты ко мне пришел, а поставить в известность. По-честному. Прав я или нет?

– Ну, – сказал Зырянов.

– Вот и правильно. А теперь свободен. Иди и работай, – сказал Кротов и подмигнул левым глазом.

– Хитришь, Виталич, – снова произнес Зырянов. – Думаешь, я потом кандидатуру сниму? Так я не сниму, запомни.

– Ну и не снимай.

– Народ решает, так? – Зырянов шмякнул ладонями по крышке стола. – Тогда пусть народ и решает. Согласен?

– Согласен.

– Тогда я пошел.

– Пошел, так иди.

– Ох, Виталич! – произнес Зырянов, угрожающе вертя корявым пальцем. – Не пойму я тебя до конца. Или ты в самом деле честный мужик, или...

– Да, конечно, «или», – сказал Кротов и опять подмигнул. – Что туг честному-то делать? А вообще, молодец, что пришел.

Зырянов потемнел и без того коричневым лицом и встал из-за стола.

– Жаль, что Виксаныча нет. Я бы хотел... ну лично, значит...

– Вернется – сам ему и скажешь.

– Обязательно скажу. И даже если он попросит...

– Он не попросит, – сказал Кротов, снимая трубку телефона и кивая посетителю на дверь. Зырянов вздохнул, пожал плечами и вышел. – Слушаю вас.

– Это Лялина, – раздался в трубке хорошо модулированный женский голос, и Кротов сразу подумал про улетающего Лузгина: зачем он дал этой девке номер прямого телефона? «Спасать надо парня», – решил он окончательно.

– Здрасьте, Анна... Да, как договорились. Через десять минут я к вам подъеду. Вы как сегодня, не в эфире? Отлично... Почему спрашиваю? Из вежливости, Анечка, из бюрократской вежливости...