Слезы Рублевки
Шрифт:
И ополошный взгляд ее матери: «Что делать будем теперь, ребятки?» — и знакомая матери в ЗАГСе, и сплошное опьянение на протяжении недели, и образ в белом платье, и та же «Ласточка»… Все более и более нетрезвые крики «Горько!», дядь Сеня, наяривающий на баяне. Пьяный тесть лезет целоваться. Раздухарившаяся мать глупо пляшет русскую. Чья-то морда перед глазами, и что-то говорит, и ты не понимаешь, что говорит эта морда, но вдруг с громадным наслаждением погружаешь в нее свой кулак, и ноют порезанные о зубы костяшки пальцев… и в тебе нарастает жуть и восторг! И тебя оттаскивают, и хватают за руки, а ты все равно не понимаешь, кто это и что тут делают эти люди; и кто ты, и что делаешь ты; и где эта морда; и кто тот парень, на котором виснет эта толпа. И в одном общем гвалте непонятно, кто что говорит, и вдруг пелена спадает с глаз. И ты видишь, что виснут на тебе…
И становится гадостно и пусто, но кто-то уже подносит к твоим губам полный стакан, и ты опрокидываешь его одним махом… и все вокруг тебя кружится, и линолеумный пол при каждом твоем шаге опять и опять подкатывается справа…
Не-ет! Он себе такой жизни не желал.
И рвался из нее, из этой жизни, выворачивался. Как мать рассказывала, он во младенчестве все время выпрастывал кулачки из-под пеленок, в которые был завернут. «Спишь, — говорит, — смотрю, вроде и заворачивала тебя хорошо! — а вот они, ручки, выглядывают возле шейки! Ой, думаю, с характером парень у меня будет!»
«И кто бы мне объяснил, — подумал отстраненно Виктор, — как это может сосуществовать рядом — вот это знание этих вот девчонок с танцплощадки и как у них появляются дети… и эта нежность, когда такая же девчонка — твоя мать? Такое ощущение, что они и не предназначены никогда быть женами. Сразу назначены быть матерями».
И танцплощадки эти — не для любви. Так, что-то вроде специальных полигонов для размножения русского народа. Если от настоящей любви народ слишком отвлекают «Ласточки», то хоть для простого воспроизводства что-нибудь оставить… Танцплощадки.
— Послушай, зачем ты делаешь вид, что не узнаешь меня? Это некрасиво… Недостойно тебя.
Виктор оглянулся в недоумении и воззрился на девушку или, точнее, молодую женщину. Лицо казалось хорошо знакомым. Но глядело на него словно из-под воды, расплываясь и искажаясь под толщей прошедшего и случившегося. И образ никак не мог выплыть на поверхность настоящего, что мельтешило на эскалаторе станции «Баррикадная»…
Девушка не стала дожидаться, пока его воспоминания обретут ясность. Она резко отвернулась и торопясь побежала вниз, туда, где клубились два встречных потока людей.
Секунду Виктор стоял столбом, глядя ей вслед. Что-то показалось… Он рванулся вниз. В конце концов, просто не успел разглядеть… Догнал знакомую незнакомку уже на перроне. Грубовато схватил за руку. Развернул к себе.
Девушка устало глянула на него, тяжело подняв веки.
— Господи, — смешался Виктор. — Я… Он помотал головой: — Я действительно тебя не узнал. Отвлекся, не успел разглядеть…
Незнакомка слабо улыбнулась:
— Уже неважно…
— Подожди, подожди, — торопясь, проговорил он. — Что-то… Я не делал вид… Просто… Вот уж не ожидал увидеть! Я знаю, что это ты, но…
Девушка молча наблюдала, не делая попыток уйти. Но помочь она тоже, как видно, не собиралась. В ее глазах все больше разливалась печаль.
Виктор лихорадочно рылся в мозгу, отыскивая вдруг пропавшие слова. Вспышками проносились какие-то имена, образы, лица…
Незнакомка все с той же тоскливой болью смотрела на него, прислонясь спиной к полированной мраморной стенке. А он что-то бормотал, уже не слыша сам себя, и все напряженнее всматривался в ее глаза. Печаль ее, казалось, стала проникать и в его душу. Словно фотография в старом проявителе, медленно, мучительно, тяжко в запутавшемся мозгу начало проступать почти забытое. Нет, не забытое! Убранное. В угол. В кладовку. В «темную комнату».
И образ начал всплывать… Настя. Тогда у нее были длинные волосы. Именно их отсутствие ныне сбило его с толку.
В памяти Виктора отчего-то отложилось, что ее волосы золотистого цвета. Длинные, очень длинные. Они поразили, когда он в первый раз раздел ее в своей комнате… Когда она их распустила — до этого он всегда видел их собранными на голове. Волосы упали ей почти до колен. Пошутил даже: «Зачем тебе одежда? Прищепки расстегнула — и все закрыла». Она смеялась и легонько стукала его ладошкой по губам, то ли изображая смущение, то ли на самом деле смущаясь.
Как они были счастливы! Вот только потом эта нелепая ссора в Серебряном Бору. Господи, теперь и причину не вспомнить! А это была уже весна, за ней — выпуск, уход в работу, новая жизнь, новые дела. И новые женщины…
Все промелькнуло в голове в одну секунду.
— Настя!
Какой-то мужичок с досадой толкнул Виктора, чтобы не загораживал дороги. Тот слепо глянул на него, не заметив.
— Настя…
Солнце, как желтый мячик. Небо. Шпиль высотки. Протыкает голубизну острой гранью звезды, но круглый обрамляющий венок мешает. И по-разгильдяйски растрепанные облака катаются по нему, как по колесу.
— Поехали в Серебряный Бор?
— Для чего?
— А знаешь, я потом пытался догнать тебя. Обежал все тропки. Как ты умудрилась так быстро уйти?
— Мне было плохо.
— А я обиделся, дурак.
Май, солнце, лужи на асфальте. Толкающееся стадо машин.
— Тогда тоже был май.
— Не вспоминай больше об этом.
Губы не хотят слушаться, расползаются в глупой улыбке.
— Давай не поедем туда.
— Почему?
— Не хочу. Там было плохо тогда.
— Мы встанем на том же месте и проклянем его.
— Поздно. Столько лет…
— Тогда я знаю, куда пойдем. Поехали в центр. Там есть один прекрасный кабачок. Отметим нашу встречу.
Старые, пузатые дома, облепленные гукающими голубями. Потный гаишник на перекрестке. Зарывшийся в зелени особняк, перерезанный западным дизайном вывески.
Ты улыбаешься, Настя? Мало! Ты будешь смеяться, ты забудешь о том, что отвела себе и ему только час. Ты будешь удивлена, каким он стал. И не удивлена: а каким он еще мог стать? Впрочем, это неважно, верно? Главное — что он веселый, легкий, интересный. Так хорошо рассказывает… С ним тепло и раскованно. А как он улыбается!.. Снова все тот же Витька! Все тот же игривый леопард — со стальными мышцами и спрятанными до времени когтями…