Чтение онлайн

— Я пошла на работу, мама, — сказала она тихо, не обращая внимания на сидящую на ее кровати растрепанную старуху, сжавшую пудовые кулачищи, и балдеющего на матраце на полу похмельного Григория. — И так опаздываю.

— Ты хоть позавтракала, Наташа? — крикнула ей вдогонку Люба.

— Я не хочу есть. Кофе попила.

Люба вышла в соседнюю комнату. Там шустро собирался в школу Толик, жуя бутерброд с колбасой.

— Давай, давай скорее! — торопила его мать. — С этими делами занятия совсем забросил И так-то двойка на двойке. На вот тебе еще бутерброд. Там смолотишь. Иди, иди…

Толик выскочил за дверь, и Люба осталась наедине с мамашей и Григорием Фомичевым.

Фомичевы медленно одевались. Накрывать им на стол Люба не стала, села, выпила чаю, поела вчерашний салат, взяла кусочек селедки. Вошли Фомичевы.

Старуха Пелагея Васильевна уселась за стол напротив Любы. Григорий пошел умываться. Старуха буравила глазами Любу.

— Чего пялишься? — спросила Люба, не отрываясь от тарелки.

Старуха молчала.

— Не ты ли и подговорила своего сыночка? — не выдержала напряжения Люба. — Деньжат сильно захотелось?

Старуха опять ничего не ответила. Встала с места, подошла к Любе и отвесила ей сильную оплеуху. От этого мощного удара Люба вместе со стулом полетела на пол со страшным грохотом.

— Ах ты, старая блядь! — завопила Люба. — Да ты сейчас вместе с сыночком в тюрьму уедешь, падла! Ну погоди!

Она никак не могла подняться на ноги. На шум прибежал Григорий.

— Вы что? Вы что, мамаша, обалдели? — Он подбежал к матери. Та стояла со сжатыми пудовыми кулачищами.

— Я ее еще не так охерачу! Задавлю! — орала старуха.

— Все, все. Собирайтесь, мамаша! Собирайтесь!

Нам ехать надо. Домой поедем, в Сызрань, — суетился Григорий. — От греха подальше. А то все здесь поляжем, в столице этой окаянной.

— Куда я поеду?! Сыночка загребли ни за что, а мы домой поедем? Ни в жисть!

— Здесь останешься, старая ведьма, в камере! — Люба наконец вскочила на ноги и ринулась к телефону. Григорий схватил ее за руки.

— Погоди, Люб, погоди, не спеши. Чего со старухой связываться. Она из ума выжила, не бери в голову!

Ну извини…

— Напугались?! — злорадствовал а Люба. — То-то…

Вообще, катитесь отсюда к ебене матери оба. И хрен с вами. Никуда я звонить не буду, валандаться с вами неохота. Собирайтесь живо и валите отсюда, хоть в Сызрань, хоть в ночлежку. Здесь вам не гостиница «Метрополь». Деньги у вас есть, не подохнете, а и подохнете — не велика потеря.

— Накормить-то на дорожку не помешало бы, — сказал маявшийся похмельем Григорий.

— На вот, выпей рюмаху, заешь селедкой с хлебушком и провожай свою мамашу… Долго с вами нельзя. Грабите, бьете, убиваете, опасные вы.

Григорий налил себе рюмку водки, выпил, поел селедочки с хлебом, потом налил вторую рюмку. Мамаша мрачно взирала на его трапезу.

— Стыда в тебе нет, Григорий, — промолвила она. — Не западло тебе жрать в этом доме?

— Тихо, тихо, мамаша, — бурчал Григорий. — Лучше садитесь сами, пожрите на дорожку, веселей станет.

Мамаша покобенилась малость, а потом все же присела к столу.

— Это все Коленька наш заработал, что здесь мы кушаем, — утешила она себя вслух. — Ихнее бы сроду жрать не стала. — При этих словах она тяпнула водки и закусила колбасой.

— Это, между прочим, моя мать дала из денег, что себе на похороны откладывала, — возразила Любка. — А то, что Колька заработал, в кабинете у следователя как вещественное доказательство да у вас в кармане, с его сберкнижки снятое. Так что жрите, мамаша, да помалкивайте.

Та поела, отрыгнула и встала.

— Куска вашего больше не съем. Пошли, Григорий!

Григорий за это время ополовинил бутылку водки и наелся всласть.

— Пошли, пошли. Спасибо, Любаха, тебе за угощение. Счастливо оставаться.

— Идите, идите, скатертью дорожка, — провожала Люба, почесывая ушибленную старухой челюсть. — Да не приходите больше, на порог не пущу.

— Это еще поглядим, как дело обернется, — улыбнулся Григорий. — Щас оно так, а потом, глядишь, и иначе… Смеется тот, как говорится, кто…

Дослушивать Любка не стала, захлопнула за гостями дверь. Прошла в комнату. Села на диван и несколько минут сидела молча. Потом подошла к столу и налила себе рюмку водки. Выпила залпом. Стало как-то легче.

Но потом опять накатилась беспросветная тоска. Никакой точки опоры. Средств к существованию нет.

Только долг матери да разве что те деньги" что у следователя, а их еще надо получить…

Сколько она так просидела, сказать не могла. Очнулась от забытья, почувствовав чей-то взгляд. Она подняла голову и увидела на пороге комнаты маленькую Веру Александровну, с каким-то странным выражением смотрящую на нее. В этом взгляде был и испуг, и сильное желание что-то рассказать, чем-то мучительным поделиться. Она вся словно тянулась к Любе.

Волосы были растрепаны, лицо белое-белое, как у покойницы. Любе стало не по себе.

— Так вы дома, оказывается. Вера Александровна? — спросила она.

— Да, да, — пробормотала соседка. — Я дома, дома.

— А к вам стучали, вы не открыли. К вам Гусев стучал, Константин Иванович, инспектор.

— Да, да, стучал, не открыла, — бормотала Вера Александровна, очевидно, страшно волнуясь.

— Вас на сегодня следователь вызывал? — спросила Люба.

— Да, да, на сегодня, на двенадцать часов. Я должна кое-что вам рассказать. Люба, но не знаю, как начать…

— Да вы не волнуйтесь так, Вера Александровна.