Чтение онлайн

…Удар слезы потряс лопух дремавший.

Известно, что я умер молодым.

Что я зарыт в поношенной рубашке,

голодный и нечесанный, как дым.

По кладбищу слоняются старухи,

неслышные, как заспанные мухи.

А я лежу, считая от тоски –

слоновые старушечьи шаги.

1959

«А я живу в своем гробу…»

Р. Грачеву

А я живу в своем гробу,

табачный дым летит в трубу,

окурки по полу снуют,

соседи счастие куют.

Их наковальня так звонка,

победоносна и груба,

что грусть струится, как мука,

из трещин моего гроба.

Мой гроб оклеен изнутри

газетой «Правда», – о, нора.

Держу всеобщее пари,

что смерть наступит до утра,

до наковальни, до борьбы,

до излияния в клозет…

Ласкает каменные лбы

поветрие дневных газет.

1960

Вот моя деревня

Пыль, безлюдье. Как обычно.

Квохчет радио в дому.

На дороге – кака бычья –

потому что потому.

Клуб. Пристанище культуры.

Баба движется с мешком.

Здоровенный куль у дуры,

в коем – сено с запашком.

Дед, рожденный в прошлом веке,

дремлет в новом амплуа:

на его дубленом веке

муха делает а-а.

Парень хату молоточком

заколачивает впрок.

Точка, значит. Мало точки:

ржавый вешает замок.

…Тишина над сельской новью.

Я стою – в руке блокнот.

Новый стих веретеном вью

без прикрас и без длиннот.

И колышет слабым ветром

утро зябкий матерьял –

красный флаг над сельсоветом,

что изрядно полинял.

1974

«Лучшие люди»

На заборе, не при деле,

на осеннем ветерке

люди лучшие висели –

от плохих невдалеке.

Фотографии поникли,

пробрала их, с ветром, дрожь.

И серьезные те лики

поливал осенний дождь.

А в квартирах в это время

люди худшие, в тепле,

потребляли чай с вареньем…

Словом, жили на земле.

А меж тем и этим братством,

сам не свой, стоял поэт…

И решал: куда податься?

Середины-то ведь нет!

1970

«У меня такая боль безбожная…»

У меня такая боль безбожная

набухает в жилке – на виске.

Погостишь, как гвоздик у сапожника,

и сидишь – по шляпку в каблуке!

В нашей дымной, в нашей вздорной комнате

половицы пляшут под ногой.

Заходите, трагики и комики,

поделитесь серенькой тоской.

У меня такая жизнь протезная,

что и запрокинуться невмочь…

А вчера соседку перерезало

на две половины: День и Ночь.

1963

«На Колымском тракте – трактир…»

На Колымском тракте – трактир.

Пьет проезжий преступный мир.

Пролетают с воплем машины,

тянут бешеный свой пунктир.

А в трактире преют плешины.

Вышла девушка на крыльцо –

кровью вымазано лицо.

1963

«Какое страшное лицо!..»

Какое страшное лицо!

Глаза ночные, без просвета,

а губы вылились свинцом…

Кому-то будет он отцом?

Чье тело будет им согрето?

Он молча пьет из кружки пиво.

И жмется очередь тоскливо.

1963

«Эта песня, птичка-песня…»

Эта песня, птичка-песня

в горле мечется.

Над деревней бледный месяц

бражкой лечится.

Это сосны, тянут сосны

шеи медные.

Надо мною воздух просто –

блажь рассветная.

Скоро утро вспыхнет мудро!

Сердцу некогда!

Спи, лахудра, – в сердце тундра…

Ехать некуда.

Ах, дорога, вниз полога, –

крах предчувствую…

Вот бы Бога, хоть немного,

Хоть бы чуточку.

1961

Из цикла «Прощание с алкоголем»

I

В. Конецкому

За окнами – лежание зимы.

Стоят дымы, и мечутся машины.

И не добиться радости взаймы.

…Белым-белы палатные мужчины.

Они, ворча, прощаются с вином.

Их точит зло, им выдана обида.

А за окном, за розовым окном

зарей морозной улица облита.

А добрый врач – стерильная душа –

внушает нам, довольствуясь гипнозом:

«Вино – говно. Эпоха хороша!

Великолепна якобы глюкоза.»

…Там, за окном, где винный перегар,

стоячий дым и меховые бабы, –

из-за ларька шагнул на тротуар

последний мой мучительный декабрь!

II

Износилась нервная система,

черепушка лопнула по швам.

Я грызу незыблемые стены,

бью больных по мягким головам!

То – пою затравленные песни,

то – пишу прошение в ЦК.

Я живу, как солнце в поднебесье,

остываньем тронутый слегка.

Захочу и вылечу простуду.

Захочу и вылечу в окно.

Приходила девушка оттуда –