Штрафбат
Шрифт:
— Я обязан это сделать, — холодно отчеканил Головачев.
— Да зачем?! — повысил голос Чудилин. — Завтра приказ будет, и погонят нас, куда Макар телят не гонял, — кто про этот склад узнает? Зато батальон хоть чуток сытый походит!
— А если узнает? Любой из батальона брякнет и — такая каша заварится… — Головачев махнул рукой, отвернулся, стал поправлять фитилек в снарядной гильзе.
— Боишься, бывший подполковник? — спросил Глымов.
— Не называй меня бывшим подполковником! — рявкнул Головачев.
— Боишься… — усмехнувшись, констатировал Глымов.
— Ты у нас один такой бесстрашный! А возьмут за жопу…
— Брали, комбат, меня и за жопу, и за всякие другие места… Кто тебе сказал, что я храбрый? Ты че, комбат, в натуре, сдурел? Я не храбрый, я — хитрый. — Глымов с улыбкой смотрел на Головачева. — Мы все здесь хитрые… потому и живы до сих пор.
— Ну, и что вы предлагаете? — прикурив от фитиля скрученную цигарку, спросил Головачев.
— Мы еще пару раз на этот склад наведаемся, отоваримся под завязку, а уж тогда… пиши рапорт красноперым. Так, мол, и так, разведка обнаружила…
Головачев молчал, курил. Леха Стара вдруг сунул руку за пазуху и достал литровую бутылку рома, со стуком поставил на стол.
— Такое дело, комбат, обмыть надо.
— А ну, убери немедленно! — нахмурился Головачев.
— И мое возвращение с того света тоже обмыть требуется, — проговорил Твердохлебов, вытаскивая из кармана шинели алюминиевую кружку. — Давайте посуду, ребятки.
Зазвякали кружки. Головачев взял бутылку, рассмотрел яркую этикетку, покачал головой.
— И много там этого добра?
— Да хоть залейся! — весело ответил Леха Стира, беря бутылку из руки комбата и разливая ром. — Запасемся до конца войны, комбат!
В блиндаж заглянул ротный Шилкин.
— Ого, выпиваете? По какому случаю?
— Василь Степаныч объявился — вот празднуем, — ответил комбат Головачев. — Подходи! Давай посуду.
Шилкин охотно подвинул ящик к столу, сел, протянул кружку. И брякнул:
— Я чего пришел-то… Цукерман пропал.
— Как пропал? — глянул на него Головачев.
— Нету нигде… Мне сказали, я весь батальон обошел, все окопы и блиндажи облазил — испарился Цукерман.
— Вот сукоедина, — выругался Головачев. — Мне еще дезертирства не хватало!
— Да брось ты, комбат, куда штрафнику бежать-то? До первого особиста? — махнул рукой Чудилин. — Небось дрыхнет где-нибудь без чувств от удовольствия.
— Ладно, Василь Степаныч, все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Глымов. — С возвращением тебя!
И все стали чокаться алюминиевыми кружками. Леха Стира выпил первым, погладил себя по животу, расплылся в улыбке и вдруг запел:
Давай пожмем друг другу руки
И в дальний путь на долгие года-а-а…
Снова они шли ходами сообщения, ведущими на нейтральную полосу. Теперь уже четверо — Глымов, Чудилин, Леха Стира и Балясин. Шли гуськом, молча. Медленно наплывал вечер, воздух наливался сумерками, темнело, и словно опускалось ниже осеннее небо. И стояла непривычная тишина. Лишь изредка вдалеке громыхало артиллерийское орудие или слышался гул самолетов.
— Тихо-то как… — бормотал Балясин. — Как в детстве.
— Почему в детстве? — обернулся удивленный Чудилин.
— Не знаю… в детстве всегда особенно тишину чувствуешь… Раз, помню, маленький совсем ночью проснулся — по нужде захотелось. Вышел из хаты — звезд тьма, такие яркие и совсем близко, руку протяни и дотронешься. Всю деревню видно — так светло от звезд. И звенит все вокруг. Я писаю и думаю, что ж так звенит-то? А после понял — это тишина звенит. Понимаешь, мирская тишь звенит… вроде как радуется…
— Чему радуется-то? — требовал конкретики Чудилин.
— Ну, что покой и благодать вокруг… жизнь вселенская…
— Понятно. Поссал и дальше спать пошел? — ехидно спросил Чудилин.
— А чего еще то?
— Тишину послушал бы, — хихикнул Чудилин, — благодать вселенскую.
— Так холодно стало. В августе ночи-то холоднющие… — пояснил Балясин.
— Во-во, яйца отморозить можно, — хмыкнул Чудилин.
— Эх, Чудилин, до чего ты грубый человек, — вздохнул Балясин. — Ну никакой душевности в тебе нету.
— Зато в тебе много — ссышь и заодно благодать вселенскую испытываешь, — парировал Чудилин.
Теперь все негромко рассмеялись.
— Язык без костей — мели Емеля, твоя неделя, — сказал Глымов.
Заморосил мелкий дождик, белесой завесой повис над землей, но охотники за провиантом добрались до склада, заскользили по намокшей глине вниз, к железной двери. Глымов нажал плечом на дверь, нащупал рукой рубильник, зажег свет.
Один за другим бойцы заныривали в подвал, оглядывались. Все на месте. Будто и не уходили. Только обалдевший Балясин крутил по сторонам головой — не верил глазам.
— По-быстрому, по-быстрому, — скомандовал Глымов, и все принялись таскать коробки, банки и бутылки.
Глымов поставил автомат у стены и пошел в глубину подвала, где были ящики с ромом и консервные банки с фасолью и сосисками. Расправив сидор, Глымов кидал в него банку за банкой, и вдруг его словно током ударило — краем глаза он увидел фигуру в серой шинели и серой пилотке.
Глымов замер, боясь шевельнуться, потом медленно повернул голову — шагах в десяти стоял немец с автоматом на шее и держал в руках картонную коробку с пачками сигарет. За его спиной солдат складывал в мешок банки с сосисками. В глубине показался еще один немец и остановился, глядя на Ошмова.