Штрафбат
Шрифт:
— Света! — Савелий кинулся к ним.
Она подняла на него измученное, осунувшееся лицо, радостная улыбка на мгновение появилась на губах:
— Ой, Савва? Опять ранили?
— Нет! Я к тебе! На минутку! Мне утром обратно в батальоне надо быть!
— Сейчас, Савва, подожди… — Она двинулась вместе с раненым, который тихо стонал, прикусив губу.
— Давай помогу… — Савелий с другой стороны подхватил солдата, и они потащили его в госпиталь.
Потом он помогал сгружать на носилки тяжелых. Света была все время рядом. Вдвоем несли носилки, шли по гулким коридорам госпиталя — раненые вповалку лежали на полу, в палатах.
Только разгрузили, как послышался рев грузовиков, и вдалеке показались полуторки.
— Еще везут… — вздохнула Света. — Господи, сколько же их… Носить больше не могу — руки отрываются…
— Ты отдохни, — сказал Савелий. — Я потаскаю за тебя.
— Нельзя. Старшая заругает.
И снова они вдвоем помогали раненым сгружаться с машин. Потом укладывали тяжелых на носилки…
Уже стояло позднее утро, когда разгрузили последнюю машину. Едва передвигая ноги, Света прошла за баню, обессиленно села на снарядный ящик, уронив руки, и несколько минут сидела неподвижно, глядя замученными глазами в пространство. Савелий присел рядом, молчал.
— Ноги гудят… — сказала Света. — Руки гудят…
— Да я тоже прилично наломался, — слабо улыбнулся Савелий, спросил: — Сколько сейчас времени?
— Не знаю…
— Я тебя вспоминал, Светка… ей-богу, не веришь?
— И я вспоминала… — как-то равнодушно ответила она.
— Правда? — воспрянул Савелий.
— Правда…
Он потянулся к ней, обнял за плечо, потом за шею, осторожно поцеловал в губы.
— Спать хочу… — сказала Света. — Третьи сутки на ногах…
Хлопнула дверь черного хода, и на задний двор бани вышел рослый санитар с деревянным протезом вместо ноги. Припадая на протез, он нес большую деревянную бадью. Доковылял до большой обгорелой кучи тряпья и вывалил из бадьи связки окровавленных бинтов, ваты, обрывков одежды. Бросив бадью на землю, санитар закурил самокрутку, стоял, жадно глотая дым и глядя на взошедшее яркое, умытое солнце.
— Отец, времени сейчас сколько, не знаешь? — громко спросил Савелий.
— Пол-одиннадцатого… — обернувшись, ответил санитар.
— Ой, мне пора… — вздрогнул Савелий.
— Может, на денек останешься? — Света посмотрела на него и вдруг сама прижалась к нему, вздохнула: — Ты меня прости… я как неживая…
— Не могу, Светочка… меня… меня и так расстрелять могут… — забормотал Савелий, а руки его гладили, обнимали девушку, и губы искали ее губы. — Света… Светочка… так хотел тебя увидеть…
Они обнимались и целовались на заднем дворе бани, не обращая внимания на санитаров, которые то и дело выносили баки с грязным окровавленным бельем, курили, громко переговаривались. Где-то рядом взревывали грузовики, что-то кричали друг другу люди, кого-то звали, кого-то ругали.
— Пойдем куда-нибудь… — шептал Савелий, — ну, пойдем… куда-нибудь…
— Савушка, родненький, некуда пойти… везде люди…
— А пошли в лес? — Савелий оглянулся на темнеющий вдали лес.
— Я так устала, Савушка, я не дойду… Ты же говорил, тебе ехать пора…
— Да, пора… небось уже дезертиром объявили…
— Тогда иди… бог даст, еще хоть разок увидимся…
— Да, пойду… а то грузовики уедут…
Но он не уходил, и они продолжали целоваться…
— Ну ты, уродина! — раздался злющий голос почти рядом с ними. — Сам же говорил, тебе на передок к утру вернуться надо!
В нескольких шагах от них стоял шофер Толик.
— Нашел-таки, герой-разведчик, — скривился Савелий.
— Да на хрен ты мне сдался, искать я его буду! — обиделся вконец Толик. — Тебя, дурака, жалко! Загремишь под трибунал, чего тебе будет, не догадываешься?
— Иди, Савва, иди… — Света печально смотрела на него, улыбалась распухшими от поцелуев губами. — Теперь обязательно еще увидимся.
— Почему обязательно?
— Бог Троицу любит…
И они обнялись последний раз, застыли в долгом поцелуе. Толик деликатно отвернулся, покуривал самокрутку.
Утром в командирском блиндаже собрались комбат Головачев, Твердохлебов, Глымов с Балясиным и Чудилин с Лехой Старой.
— Про этот склад надо немедленно доложить, — как бы подводя итог состоявшемуся разговору, сказал Головачев.
— Кому? Зачем? — вскинулся Глымов.
— Начальнику особого отдела дивизии майору Харченко.
— Тю на тебя, начальник! Мы тебе по-человечески рассказали… чтоб помириться, чтоб ты зла на нас не держал за отлучку, а ты…
— Я обязан это сделать, — перебил Головачев. — Я не хочу, чтоб он на меня дело шить начал, как вон… на Василь Степаныча…
— Захочет — все равно сошьет, — усмехнулся Чудилин.
— Это наш провиант! — встрял Леха Стира. — Я его нашел! Весь батальон подкормиться может! А красноперые все себе заграбастают!
— Да еще Харченко по допросам затаскает, — добавил Балясин.
— Да зачем ему докладывать, не пойму? — спросил Чудилин. — Ты, комбат, на свою задницу приключений ищешь?