Штрафбат
Шрифт:
С потолка посыпалась штукатурка, завизжали, шарахнувшись назад, девицы, с глухим звоном разбилась бутыль самогона. Ругаясь и толкаясь, компания выбиралась из дома. В сенях возникла давка, кто-то хохотал, кто-то спрашивал:
— Откуда у вас такой чокнутый взялся?
— Да он не чокнутый, он — кастрированный!
— Тю, господи, этого еще не хватало! Немцы, что ли, его?
— Да нет, наши! С тех пор он, как женский пол видит, звереет сразу!
— А чего звереет-то?
— А как же — ведь око видит, а зуб неймет! — И теперь залились смехом сразу несколько голосов.
Любитель поспать замычал, заскрипел зубами и вдруг вскочил, бросился к окну, заорал во всю глотку:
— Чухонцев, подлюка, я тя в следующем же бою пристрелю за твои шуточки, понял! Яте покажу, кто кастрированный! Сволота!
Голоса удалялись, хотя смех слышался по-прежнему…
На окраине деревни выстроились в шеренгу семеро штрафников: ротный Антип Глымов, за ним — Леха Стира, Родион Светличный, Жора Точилин, Глеб Самохин, Павел Муранов и Степка Шутов. У каждого за спиной вещмешок, автомат, гранаты, на поясе висящие, как груши, запасные автоматные рожки и боевые ножи-кинжалы в деревянных ножнах, тяжелые фляги с водой. Поверх вещмешков привязаны каски, обтянутые маскировочной материей, и такой же материей обтянуты пилотки и сапоги.
Перед шеренгой стояли комбат Твердохлебов и начальник особого отдела майор Харченко.
— Штрафники, слушай внимательно! Кто хочет вернуть погоны, звание и доброе имя и вернуться в действующую армию с орденом на груди, тот добудет языка и доставит его за линию фронта. Важного языка. Который много знает. Кто с задания не вернется — будем считать без вести пропавшим, со всеми вытекающими последствиями. Но если кто из оставшихся в живых подтвердит факт гибели в бою, будем считать, что погибший умер коммунистом, и семья будет реабилитирована и восстановлена во всех правах. Так что если смерть, то обязательно на глазах товарищей! Чтоб могли документально подтвердить. Достаточно ясно излагаю?
Штрафники молчали.
— Вопросы будут? — спросил Твердохлебов.
— Почему группой командует Глымов? — спросил Павел Муранов. — Я по званию капитан Красной Армии…
— Ты лишен звания капитана Красной Армии приговором военного трибунала, — прервал его майор Харченко. — И на сегодняшний день ты, гражданин Муранов, рядовой штрафного батальона.
— Я полагал, гражданин майор…
— Полагаю здесь я, — резко оборвал Харченко. — И располагаю тоже я! И жаловаться на меня некому! Я для вас и Бог, и царь, и отец родной! Только в звании майора!
— Скоро обязательно полковником станете, — вежливо вставил Леха Стира.
— А там и до генерала недалеко, — добавил Жора Точилин.
— Отставить разговорчики! — прикрикнул Харченко.
— У Глымова два побега из лагерей, — помолчав, пояснил Твердохлебов, глядя Муранову в глаза. — Хорошо ориентируется на незнакомой местности и в неожиданных ситуациях. Потому он и будет командовать. И расстреляет каждого, кто его команды не выполнит, — совсем будничным тоном закончил Твердохлебов.
— Хватит болтать! — повысил голос майор Харченко. — Вернуться вы должны через неделю! Включая сегодняшний день. По истечении указанного срока будем считать группу погибшей! В путь! Желаю успеха! Без языка дороги у вас обратно нет! Лучше сразу фрицам в плен сдавайтесь! — И особист громко рассмеялся.
Твердохлебов обжег майора укоризненным взглядом, молча шагнул к Глымову, протянул ему руку, и они крепко пожали друг другу руки, пристально глядя в глаза.
— Обвешали нас, как новогодние елки, — усмехнулся Глымов, трогая рукой гранаты, пистолет и индивидуальный медицинский пакет.
— Ждать вас буду… — тихо сказал Твердохлебов. — Обязательно вернитесь.
— Это уж как Бог даст, — усмехнулся Глымов, — или вот… господин красноперый… Хоша в моей жизни воровской всякое бывало. Мне в законе блатном дом свой иметь нельзя, жену законную иметь нельзя, имущества иметь тоже нельзя…
Майору хотелось услышать, о чем они так невнятно беседуют, но подходить ближе не стал. Дымил папиросой, оглядывая шеренгу разведчиков-штрафников.
— Ну и жизнь у тебя была, — тихо усмехнулся Твердохлебов.
— Вор в законе живет до самой смерти, — ответил Глымов.
— Что ж тебе можно-то?
— Корешей верных иметь можно. За корешей шкуру свою отдать можно. Так вот я, кажись, такого кореша встретил, Василь Степаныч, и за тебя… жизнь свою в любой момент отдать готов.
— Не надо, Антип Петрович, — улыбнулся Твердохлебов. — Нам пожить надобно… До победы, конечно, не получится, но… еще пожить надо.
И пошел прощаться дальше, крепко жал руки. Степану Шутову, улыбнувшись сказал:
— Ну, герой-любовник, вот и тебе дело стоящее выпало. Немецкий-то еще не забыл?
— Помню, товарищ комбат, — с унылым видом ответил Шутов.
Кто-то из разведчиков тихонько прыснул.
— Ну, ни пуха вам ни пера, ребята, — сказал Твердохлебов.
— К черту… — отозвался кто-то.
Семеро разведчиков развернулись и один за другим неторопливо зашагали в ночь. Уходили бесшумно, быстро растворяясь в ночной темноте…
— Самогонка есть, комбат? — требовательно спросил майор Харченко.
— Найдем…
— Пойдем, на грудь по полтораста примем, а то я чего-то продрог… — Майор направился к «виллису», который стоял в отдалении. За рулем сидели водитель и два автоматчика на заднем сиденье.
Твердохлебов медленно шел за ним.
В комбатовской избе Харченко распоряжался, как хозяин: опорожнил полный стакан самогона в четыре глотка, фыркнул, захрустел соленым огурцом, потом пальцами взял вареную картофелину, обмакнул в деревянную чашку с солью и целиком отправил в рот: