Штрафбат
Шрифт:
За окном прогрохотали полуторки, послышались голоса солдат.
— Нельзя так думать, хозяюшка, — возразил Твердохлебов, поднимаясь из-за стола. — Живы твои! Воюют. А что весточки не шлют, так, может, некогда… может, на почте где затерялось, да мало ли, когда такая неразбериха кругом… сам черт ногу сломит… — Твердохлебов вышел из избы, прикрыв дверь.
— Вы-то насовсем пришли, али, как он вдарит, опять на восток побегите? — спросила женщина, опершись на ухват большими, с набухшими узлами вен руками.
— Это, хозяйка, одному Богу ведомо, — ответил Глымов. — А у нас судьба — индейка, а жизнь — копейка. Так-то вот…
— Не слушай его, хозяйка! — решительно возразил Федор Баукин. — Теперь на запад идти будем! Свое отвоевывать! — И он даже пристукнул кулаком по столу.
— А пошто вас штрафными называют? — опять задала вопрос хозяйка. — Справные вроде, не пьяные… рассудительные…
— Нагрешили в прошлой жизни, хозяюшка, — усмехнулся Глымов и встал из-за стола. — А теперь, стало быть, грехи свои искупаем. Как искупим — по новой грешить зачнем. Спасибо, хозяйка, за хлеб-соль. — Он приобнял ее, поцеловал в морщинистую темную щеку и вышел.
Во дворе Твердохлебов распоряжался погрузкой.
Ходячие раненые сами или с помощью товарищей забирались в кузовы двух полуторок, лежачих грузили вместе с самодельными носилками. Слышались торопливые голоса:
— Повыше приподними… еще чуток…
— Ой, за руку не хватай! Под локоть подмогни…
— Потеснись, братцы! В тесноте, да не в обиде!
— Ох и болит, зараза, ноет и ноет… видать, кость задета…
— Вот начнет трясти — тады все в голос завоем!
— Еще двоих лежачих поместите?
— Не, некуда! Стоять негде, не то что сидеть!
— Лечитесь, братцы, выздоравливайте!
— Не поминайте лихом, братцы!
— Уж простите нас, на курортное житье едем!
— А этого куда? Да не доедет он, я вам говорю! У него три пули в животе!
— Не твое дело, доедет или не доедет! Давай, грузи!
— Некуда грузить! Погляди — стоять негде!
Пришлось вмешаться Твердохлебову:
— Ну-ка, подвиньтесь там! Давай носилки!
— А помрет, чего с ним делать?
— До медсанбата довезем, а там пущай хоронят.
— Гля, сколько народу — тут и десяти полуторок не хватит!
Твердохлебов сам приподнял носилки, двинул их прямо в гущу ходячих раненых. Тем поневоле пришлось сторониться, освобождая место. Раненые недовольно бурчали, но открыто перечить комбату никто не посмел.
Твердохлебов обернулся: кто там следующий? — и столкнулся с Савелием Цукерманом. У того была завязана выше колена левая нога.
— Что, брат, не повезло? В первом же бою подранили? — спросил Твердохлебов.
— Я быстро вернусь… рана пустяковая. Я быстро.
— Не торопись, Савелий, убить всегда успеют. Башка болит?
— Немного. Шум в ушах, а так ничего… терпимо.
— Выздоравливай. Счастливо.
Цукерман уже стал подниматься в машину, когда почувствовал на затылке чей-то взгляд. Он обернулся — вслед ему смотрел Антип Глымов, и Савелий с ужасом понял, что Глымов все знает. Он даже усмехнулся едва заметно. Цукерман вздрогнул, шагнул было к Глымову, словно хотел что-то сказать, но тот прошел мимо, пробормотал:
— Не менжуйся, фраерок, повезло тебе — быстро оклемаешься…
Машины были загружены под завязку, но толпа раненых у дороги, кажется, не уменьшилась.
— Остальных вторым рейсом заберут! — пообещал Твердохлебов. — Еще к вечеру подводы с лошадьми организуем!
Полуторки одна за другой медленно тронулись, тяжело переваливаясь на ухабах. Оставшиеся смотрели им вслед.
— Отдохнут ребята… чистые простыни… компот на третье… спиртиком побаловаться можно…
— За сестричками побегать…
— Если будет на чем бегать.
— Ничего, и на костылях скакать можно! Не догонишь, так разогреешься.
— Эх, сладко было б сейчас медсестричку обнять!
Толпа не расходилась, пока полуторки не скрылись за поворотом. И в наступившей тишине сверху, из голубого неба, вдруг донеслось протяжное печальное курлыканье. И все, как по команде, вскинули головы и увидели большой клин журавлей, плывущий в небе. Дрогнули сердца штрафников, откликаясь на птичий зов.
— Кур-лы… кур-лы-и-и… Курлы-ы-и-и! — повторил раненый солдат и неожиданно упал на колени и заплакал не стесняясь. — И я… я туда хочу, братцы… я с ними хочу… не могу тут больше, душа сохнет — не могу-у-у…
И его никто не остановил, не утешил — все смотрели вслед улетавшему клину журавлей, слушали печальное, хватающее за сердце курлыканье, и у многих в глазах стояли слезы…
— Душа у солдата журавлиная… — пробормотал Твердохлебов. — В небо просится…
К Твердохлебову подбежал запыхавшийся радист Семен Глушков:
— Первый вызывает, товарищ комбат.
Твердохлебов заторопился по улице, обернулся, крикнул:
— Баукин! Глымов! Насчет постоя посмотрите — кого куда селить!
— Надолго? — спросил Глымов.
— Думаю, недельку-то дадут передохнуть!
— Хе-хе, твои слова да в уши Господу, — усмехнулся Глымов.
— …А вы все же попробуйте объяснить мне этот факт. На съезде я в перерывах разговаривал со многими делегатами, за кого будут голосовать, за Кирова или Сталина? Почти все отвечали не раздумывая — за Кирова. А когда посчитали бюллетени, получилось — подавляющее большинство проголосовало за Сталина! Не ведаете, как подобные чудеса могли произойти? — спрашивал троцкист Павел Муранов, лежа на горячей, только что протопленной печи и дымя самокруткой.