Чтение онлайн

И датчанин его оказался не таким уж ужасным, вовсе нет, он много путешествовал по свету, рисовал, писал рассказы и путевые заметки, довольно высокий и красивый парень, с усами почти как у Сталина, загорелый, с маленькой и худой женой-датчанкой, которая, как рассказала мне позже Стеффа, занимается печатью по ткани. И каким же этот датчанин, Сёрен Люнгбю, оказался скромным, без претензий, миролюбивым и немногословным, как умел слушать; речь каким-то образом зашла о делах семейных, и я начал рассказывать им о Халли Хёррикейне и других «героях» моего детства, и датчанин оказался на удивление хорошим слушателем; я выпил уже достаточно пива, так что мог болтать по-датски, и с большим вдохновением рассказал им и о пьяном сброде, окружавшем меня в детские годы, и о нашем недавнем пребывании в зе ю эс оф эй — в Миннеоте, Миннесота.

Я проговорил часа три. И надо отдать им должное, Йону и этому датчанину Сёрену, они слушали, датчанин даже с интересом, курил трубку и проникся сочувствием, а когда я закончил свой, пожалуй, самый длинный рассказ, он сказал: «Du skulle skrive en bog om dette her» [51] . А? Написать книгу! «Ja, det er aldri at vide» [52] , — только и ответил я.

Самым примечательным, однако, мне показался рассказ Йона Безродного о его отношениях с турками, возможно, именно поэтому я вообще запомнил тот вечер. Я ведь знал, что он годами пытался подружиться с турецкими семьями, живущими по соседству, приглашал их в гости и все такое, и в тот вечер, когда мы только пришли, и я еще не был готов говорить по-датски, я спросил, чтобы прервать неловкое молчание, что-то вроде: «Ну и как, ты уже со всеми турками в подъезде перезнакомился?» Не то чтобы меня это интересовало, просто спросил, разговор поддержать. Но он вдруг забеспокоился, разволновался — и жена его тоже, она накрывала на стол, а сам Йон мешал соус в кастрюле, — и она вдруг помрачнела, а с лица Йона сошла улыбка, и он медленно протянул: «Неее… Неее». И я сразу же почувствовал, что меня ждет что-то интересное, нужно будет непременно разузнать подробности! И вот, когда я закончил свои рассказы и протянул руку за новым пивом, все замолчали, и молчание становилось уже неприличным, поэтому я снова спросил, на этот раз по-датски, сложилось ли у них общение с турками. И снова почувствовал, что тут кроется что-то интересное, потому что хозяева снова забеспокоились. Тогда я принялся разъяснять этому датчанину, Сёрену, что Йон пытается подружиться с турками, чтобы между различными народами не было недоверия, причем говорил я так, как будто считал это исключительно позитивным и поучительным, потому что хотя здесь в округе и живут люди десяти или пятнадцати национальностей, разные этнические группы не хотят общаться между собой, что, конечно, очень печально…

Наконец, Йон прервал молчание. И все рассказал. Они с женой очень старались. Но потом, с полмесяца назад, кто-то влез в их кладовку в подвале и достал ящик с елочными украшениями — в основном в нем были исландские елочные игрушки, понимаете, не какие-то обычные санта-клаусы в красном, — так вот, ящик вытащили на середину комнаты и нагадили в него. И все в доме знали, кто это сделал — дети из турецкой семьи с верхнего этажа, с ними Йон Безродный пытался подружиться как раз незадолго до этого, приглашал в гости на сушеную рыбу и нутряной жир.

Вскоре мы со Стеффой попрощались и с сонными детьми пошли домой. Хорошо, что мы ушли, а то я с трудом сдерживал смех. Хохотал потом всю ночь. Эта история зарядила меня хорошим настроением на весь следующий месяц.

В какой-то момент мы с известным Эйвиндом Йонссоном, которого все зовут Шторм, полностью разорвали отношения. Я так до конца и не понял, почему мы вдруг стали врагами — как в свое время не смог понять, как мы стали большими друзьями, на самом-то деле у меня никогда не было второго такого друга, ни до, ни после, а ведь мы с ним настолько разные, что даже трудно себе представить, — мы ведь столько лет были очень близкими друзьями, ближе уже некуда, разве что стать любовниками. Однако потом наша дружба надолго прервалась, шли годы, а мы совсем не встречались, пока я не начал работать в издательстве и не вспомнил про него, когда там стали искать особенного человека для особенного задания.

Я, возможно, и не большой знаток литературы, просто работал там компьютерщиком в производственном отделе — в свое время я изучал компьютерные науки в Дании, именно тогда и познакомился со Штормом и мы сдружились. Там, в издательстве, работал еще один парень, который жил в Оденсе в то же время, его зовут Йон Самсонарсон, но Шторм почему-то имел на него зуб и называл исключительно Йоном Безродным, и скольку Эйвинд Шторм считал Йона неотесанным чурбаном, то тогда я с ним, собственно, так и не познакомился, от предрассудков Шторма полностью зависело, с кем из исландской диаспоры в городе мы общались — она насчитывала десятки или даже сотни людей, — но, по сути, я не знал практически никого. И только теперь, когда Йон стал работать редактором в этом издательстве, крупнейшем в стране, пришел он туда чуть раньше меня, у нас завязались замечательные отношения, он оказался очень достойным человеком, хотя Шторм и не видел в нем ничего интересного, но это уже другая история.

Однажды мы с Йоном сидели вечером в буфете, поскольку обоим надо было что-то доделать по работе, и обсуждали какую-то тему, которая интересовала нас обоих, кроме нас там никого не было, и мы сидели, положив ноги на соседние стулья, попивали свежий кофе, и тут вдруг он мне поведал о странных дискуссиях, которые велись в последнее время на заседаниях редколлегии. О том, что они ищут интересного автора, который смог бы рассказать что-нибудь необычное, у них была идея помочь ему с книжкой. А потом начал описывать, чего они ждут от этого нового автора — сначала я, собственно, слушал вполуха, поскольку, как я говорил, я не знаток литературы, хотя всегда с интересом заглядываю в сборники стихов, но это не моя епархия, однако с какого-то момента я начал слушать внимательно, и где-то в глубине моего мозга родилась гениальная идея, и когда Йон сделал паузу в рассказе, я ткнул в него пальцем и сказал:

— Хочешь верь, хочешь не верь, но мне кажется, что я знаю, кто тебе нужен.

Йон посмотрел на меня с удивленной улыбкой, опустошил чашку и сказал:

— Конечно знаешь.

Это совсем сбило меня с толку, и я уже собрался поинтересоваться, откуда он узнал, о ком я думаю, но потом прокрутил ситуацию в голове и понял, что у нас ведь есть несколько общих знакомых, так что я спросил:

— Ты понял, что я назову Эйвинда Шторма?

— А разве не очевидно, что он самый подходящий человек? — сказал Йон. — Я решил проверить идею на тебе, видишь, даже имени называть не пришлось. Он нам нужен!

Должно быть, Йон рассказал про Эйвинда на следующем заседании редколлегии или в разговоре с начальством, и вскоре меня позвали в кабинет исполнительного директора, вместе с Йоном и еще двумя людьми, чтобы мы рассказали об Эйвинде, но Йон сказал, что лучше меня его мало кто знает; пока мы жили в Дании, мы были неразлучны, своего рода Эббот и Костелло [53] , Одинокий и Тонто [54] , Ян и Кьельд [55] , Бальдур и Конни [56] … Они попросили меня рассказать о нем. Но с чего же начать? Об Эйвинде можно сказать не так уж много хорошего, но я решил для начала рассказать о нем по-дружески, поскольку затея показалась мне интересной, и я, разумеется, хотел, чтобы она удалась, поэтому стал рассказывать о том, что этот человек наделен многочисленными способностями, но, возможно, ему не суждено было их все реализовать; у него, как вы, возможно, знаете, было тяжелое детство, несомненно, наложило отпечаток то, что он рос среди пьяниц и наркоманов. А когда я упомянул Халли Хёррикейна, все заерзали на стульях — словом, на то, чтобы продать Шторма, не потребовалось много времени. Дело в том, что они собирались заказать книгу о людях, оказавшихся за бортом общества, о тех, кто в него не вписался, кого мы, простые обыватели, предпочитали не знать либо смотрели на них сверху вниз; но вот мы как раз подошли к изюминке нашего произведения — оно должно быть создано не теми, кто смотрит на таких людей сверху вниз, пусть даже вполне дружелюбно, с жалостью и состраданием, — а одним из них, из тех, кто оказался в подобных обстоятельствах, кто равный среди них, вот в чем гениальность и изюминка. А как только я описал Халли Хёррикейна, один из присутствующих сказал, что припоминает этого мужлана, который был одним из самых колоритных людей в столице, и пояснил, что его папа работал таксистом и неплохо знал Хёррикейна, потому что то и дело его подвозил, — и тут все поняли, что слепленный с Халли герой будет основой произведения, которое должен создать — возможно, не без помощи — человек, выросший под его покровительством или в его тени…

И это были не просто обсуждения.

— А вы как-нибудь поддерживаете с ним связь? — спросили меня. И тогда всплыло, что дружба наша совсем распалась, а причины мне не ясны окончательно. Было у него, у Эйвинда, такое свойство — не держался он за людей, они ему надоедали, я знал нескольких его близких друзей или, по крайней мере, добрых знакомых, с которыми до отъезда в Данию он очень много и регулярно общался, а потом связь между ними обрывалась, и, вспоминая их иногда, он лишь оскорблял их и поливал грязью. «Не сомневаюсь, что и я попал в их число, — добавил я. — Но я рассказываю об этом только для того, чтобы вы знали, что этот человек далеко не безупречен; мой опыт показывает, что он непредсказуем, и невозможно понять, друг он тебе или враг».

Сказав это, я испугался, что слишком много себе позволил, излишне раскритиковал Эйвинда, я бы себе не простил, если бы испортил весь проект; ведь вся эта затея, разумеется, была очень привлекательной. Но мои тревоги оказались напрасными, поскольку, похоже, мой рассказ и особенно последние слова послужили для других своего рода рекомендацией, они обрадованно переглянулись, и исполнительный директор сказал:

— Да, совершенно ясно, что это именно тот, кто нам нужен. Осталось только как-нибудь с ним связаться. И добиться соглашения.