Шпитонок
Шрифт:
– - Да отдать ее кому-нибудь, шут с ней совсем; теперь Николка один посидит, не маленький.
– - Отдать как? Жалко ведь, работница год от года. Ма-ленькую держали, а теперь и того нужней.
– - Да греха-то с ней что.
– - Ну, теперь, може, поумнее будет,-- поучила я ее, за-будет, как жалиться.
– - Хорошенько бы ее надо… вот погоди, я до нес до-берусь,-- сказал Аксен и принялся за обед.
V
Но Аксену добраться до Дашки не пришлось. Когда они вечером пришли домой из поля, то Дашка лежала без памяти и бредила. От нее пытало как от печки. Ды-ханье из груди вылетало с хрипом. Она то и дело мета-лась но полу, где она лежала, и колотилась. Аксен пере-нес ее на лавку. Всю ночь Дашка почти не спала. Она бормотала бессвязные слова, просила нить и стонала. Ут-ром, когда Маланья топила печку, Дашка спала. Спала она тоже беспокойно. Маланья и Аксен сурово глядели на нее, но ни слова между собой о ней не говорили.
К тому времени, как идти в поле, Дашка проснулась, но подняться с лавки не могла. Маланья взглянула на нее и спросила:
– - Есть-то будешь, что ль?
Дашка покрутила головой.
– - Ну, не хошь, как хочешь,-- сурово проговорила Ма-ланья и, спрятав все, как вчера, пошла в поле. Николка тоже не захотел дома сидеть и побежал на улицу. Дашка
осталась одна в избе.
Долго лежала она неподвижно, глядела в потолок и ни-чего не думала, только отгоняла рукой мух с лица. По-том спина у ней занемела, ей стало больно, и она перевер-нулась было на бок. Но тут она почувствовала, как все тельце ее ломило, в голове шумело, а рубцы от вчерашней стежки как огнем зажгло. Трудно стало Дашке, и она гром-ко застонала.
– - О, батюшки мои, о-о!
– - причитала Дашка, и горькие слезы катились из глаз ее.
Боль в теле как поднялась, так и не унималась.
Дашке что дальше, то тяжелее было, она все громче и громче стонала…
Только к вечеру будто бы немножко полегче стало, пе-рестала она стонать, начала думать:
"Господи! нет у меня пи одной души родной… Да как же это жить-то так? Ведь это хуже собаки. Уж лучше бы умереть, коли так. Вот если бы, как у других, были бы отец с .матерью, братья, сестры, или хотя одна мама была бы, наш-лась бы, приехала из Москвы и взяла меня, ну тогда бы… А что вдруг правда бы моя мать нашлась,-- мелькнуло в голове Дашки.-- Приехала бы, взяла меня,-- вой как бабушка Марья про Настьку Федосееву рассказывала: приеха-ла, привезла ей гостинцев, одежину, платье, взяла в Москву и держит у себя, жалеет, говорят, грамоте учит. Вот бы и меня так, вот тогда хорошо бы было…"
И Дашка так замечталась, что и про болезнь забыла; хорошо и радостно ей было, счастливая улыбка играла у ней на устах.
Между тем тельце ее горело в жару. Но временам под-нималась невыносимая боль в голове и в избитых чле-нах, и вдруг все ее думы и мечты рассеивались как дым.
Вечером, когда Аксен с Маланьей пришли из поля, Даш-ке совсем было плохо.
Ее положили под образа.
– - Пожалуй, не отмотает девка,-- проговорил Аксен.
– - Ну, не отмотает, так нечего делать, убытку немного,-- молвила Маланья.
– - Да вот, как ты говорила,-- работница-то год от года.
– - Ну, понадобится, так другую возьмем, этого добра много.
– - Так-то так,--сказал Аксен и задумался. Подумав немного, он вздохнул и стал набивать трубку.
Ночью Дашка лежала смирно, только раза два прини-малась тихо стонать. Утром, со светом, она кончилась.
День, когда Дашку везти хоронить собрались, был праздничный. К Аксенову двору собралось много народа глядеть, как повезут покойницу. Аксен запряг молодую сы-тую лошадь в новую телегу, наклал сена и покрыл его ро-гожкой; потом он пошел в избу и вскоре, вместе с одним му-жиком, вынес оттуда новую домовинку с телом Дашки, ко-торую они поставили в телегу. За гробом вышла из избы Маланья. Она была сердитая и пи на кого не глядела. Подойдя к телеге, она положила в нее узелок с хлебом и сказала Аксену:
– - Ну, трогай.
Аксен взялся за вожжи, народ закрестился, и многие вслух проговорили:
– - Ну, дай бог ей царство небесное, рай пресветлый.
Лошадь тронулась. Маланья пошла за телегой пешком, с
кувшином в руке, в котором была кутья на помин Дашки. Ребятишки и взрослые помоложе отправились за ней.
– - Бабушка, а бабушка,-- спрашивал одну старуху мальчик лет четырех, сидевший у ней на руках,-- куда это ее повезли-то?
– - На погост,-- отвечала старуха.
– - Как нашу Аксютку?
– - Да.
– - А что ж по нашей Аксютке-то плакали, а по ней-то нет?
– - Наша-то родная была, а это шпитонок, что по ней плакать, благо бог прибрал.
– - А что это шпитонок, бабушка?
– - Ну, много будешь знать, скоро состаришься,-- сказа-ла старуха и пошла прочь от Аксенова двора. Прочие, сто-явшие тут, тоже стали расходиться.
1893 г.