Шетти
Шрифт:
– Чем вы занимались? – спрашиваю я, приподнимая чайник дрожащими руками. – Как Фрэнки?
– У Фрэнки ночью температура чего-то вскочила, и я отвезла его к маме. Он… может, прихватил какую-то заразу в детском саду.
– Малыш заболел?..
Вот тебе на.
Она прерывисто выдыхает.
– Ничего серьёзного. У него всего-то горло прихватило и разболелась голова. Мама его мигом вылечит, да и она… она вообще давно хотела повидаться.
Ну да, и ты выбрала именно это больное время, чтоб отвезти ребёнка к матери. Ты сама, солнышко, говорила мне, как ненавидишь её упреки, её вечное тревожное покачивание головой в знак порицания. Думаешь, я поверю, будто бы ты добровольно отвезла к ней захворавшего Фрэнки? Нет, нет, тебе пришлось избавиться от него. У тебя тоже сумбур в голове, сумбур.
– Ему будет полезно переменить обстановку, – шутливо отвечаю я, поворачиваясь. Эшли поднимает глаза. – Ведь миссис Итон живёт где-то в окрестностях, не в городе?
– Да, да.
– Ну вот и подышит свежим воздухом. Озеро там… Полезно, полезно. А то один сад да мама.
– Конечно, я и сама так думаю, – с охотой подхватывает она, не сводя с меня безумных глаз, и вдруг разражается громкими рыданиями. Я молча протягиваю к ней руки и прижимаю маленькую головку к своей груди. Глажу её и шепчу чепуху в брезгливой нежности. Моя хорошая, моя хорошая. Ну да, сделала глупость, все делают, все делают какую-то бесовщину каждый день, и ничего, живут же.
Я ждал её слёз и был к ним почти готов, но и у меня отчего-то больно дёргается сердце. Мне до трепета жаль чувства Эшли, а больше всего – того, что я никогда не смогу полюбить её с такой же силой.
– Лу… – бормочет она, силясь отстраниться и взглянуть на меня. – Ты простишь меня?
– За что?
– За то, что я…
Свежие слёзы обрушиваются на неё, перебивая. Они теснят ей грудь, рвутся наружу, и ей откровенно больно их сдерживать, поэтому бедняжка падает обратно в мои руки. Я не сопротивляюсь. Через несколько минут она привстаёт снова.
– Я думала, думала… – выдавливает она, размазывая солёную воду по лицу, – что ты тоже любишь меня, но боишься признаться и мне, и самому себе. Я думала, что всё понимаю, Лу, представь? – В эту секунду её горящие, измученные глаза встречаются с моими. – Думала, что в тебе играет какая-то гордость, что-то как бы такое, чего не объяснишь, думала, что ты погряз в какой-то грязи и тебе нужна помощь… чтобы выбраться. Мне казалось, я могла помочь тебе. Ты так полюбил Фрэнки… Когда ты ляпнул ту дрянь про бордель, я чуть с ума не сошла. Я подумала, что ты мне врёшь, чтобы отвязаться, чтобы скрыть то, что чувствуешь, а ведь это просто-напросто значило, что я тебе не нужна. Не нужна, да?
Она уже на меня не смотрит, только тихо гладит по спине вспотевшей рукой. Я молчу, но Эшли, кажется, вовсе не ждёт ответа.
– Ты отвезёшь меня завтра к подруге в ателье?.. Мне туда очень нужно, а деньги на дорогу я последние потратила сегодня.
– Отвезу. Во сколько?
– После обеда, часа в три. – Сдержанно всхлипывая, она прижимается ко мне. – Хорошо?
– Хорошо.
Вырвись у неё ещё хоть слово, и я упаду, упаду перед ней на колени, прося прощения, растаю и соберусь обратно, поведу к алтарю, воспитаю всех детей, что она мне родит, забью Оскара насмерть – сделаю всё, лишь бы она больше не рыдала мне в пижамную кофту. Но слово не вырывается, Эшли молчит, и её слезы тоскливо, горько утихают. Только руки тесно сжимают ткань на спине, ещё держа меня, не отпуская.
8. Не бывает
Едва за Эшли захлопывается дверь, я закрываюсь в спальне и ненадолго впадаю в тяжёлую задумчивость. Что же мне теперь делать, моя хорошая? Твоё дело – поплакать, разорвать мне душу и уйти, не прикоснувшись к чаю, а моё?
А моё – сидеть на холодном стуле, спустив руки-верёвки меж колен и думать, думать. Как расценивать твой приход? Как «последнее пожатье рук»? А как быть с твоими слезами? Была ли это попытка поглубже уязвить меня в отместку? Вышло, Эш, получилось, но ты этого не узнала и не узнаешь. И ведь как сильно!
Я ещё чувствую твои цепкие пальцы на себе.
Зачем ателье? Если прощаться, то прощаться уж точно, навсегда, как бы грустно не было, а это что такое? Неужели правда ни цента не осталось? Или тебе меня добить хочется? Надавить, опустить, воззвать к совести? Вышло! Но в чём я виноват?.. Не я тебе штаны расстегнул. Как глупо, глупо.
Вздохнув, я тянусь к задребезжавшему телефону и прикладываю его к уху.
– Алло.
– Киса! Чтоб ты сдох!
– Спасибо.
Морщусь, слушая приглушённый смех на другом конце.
– Ну и что? Какого чёрта я тебе дозвониться не могу? – спрашивает Джимми.
– Телефон умер. Что нужно?
– Ничего! Как самочувствие? У меня в голове шум, и яйца звенят.
– Я только что проснулся.
– Только что?! Ты хотя бы дома?
– Да.
– Ну, я тоже.
Джимми молчит пару секунд, а затем продолжает тише:
– И… Киса, я не помню, что было вчера?
– А что было?
– В туалете в клубе.
– Что в туалете?
Бам-бам.
Он долго медлит.
– Мужик с тобой какой-то стоял. Зверю-юга. – Неуверенное покашливание. – Лысый.
Я весь сжимаюсь в комок, прокручивая в голове вчерашнее.
– А… Ну да.
– И чего?
– Чего?..
– Ну сука! Ты помог кому-то?
– Помог. Девушке. Сам понимаешь, «что было». Да и ты же за зверюгой побежал?..
– Я побежал!.. Да! Я помню.
– Догнал?
– Да нет, по-моему… Помню, что выбежал, а потом, ха-ха, как в тумане всё.
– Ну и чёрт с ним.
– Ну и чёрт. – Пауза. – А что за девчонка была? Плакала?
Да ты бы скорее заплакал.
– Нет, не плакала. Не знаю, что за девчонка, она поблагодарила и ушла потом.
– А-а, ушла… Вот и помогай! – Смешок. – В «спасибо» можно сунуть?
Отвращение.
– И что делать теперь будешь?
– А тебе какая разница?
– Не рычи… Если честно, Лу, я от тебя не ожидал. Медаль, медаль полагается!
– Понятно.
– Медаль, меда…
Не могу, не могу, не могу.