Чтение онлайн

— Пошел вон, Кастусь!..

Дела по восстановлению разграбленной московитами Орши Микола забросил еще в конце лета, оставив все на бурмистра. Он так и не отошел от шока в Кривическом лесу, все еще видя перед собой широко открытые глаза сраженной калмыцкой саблей молодой красавицы Анне, разбросанные в стороны руки Александра Ивановского… Он так и не отошел от шока, вызванного письмом Авроры… Сочельник 1709 года князь Кмитич встретил в одиночестве в своем обшарпанном замке, где хозяйничал один Кастусь, встретил у камина, с бокалом крепкой наливки в руке и с двухнедельной щетиной на щеках, пьяным и не желающим более никогда трезветь. И никто не знал, выйдет ли из депрессионного запоя оршанский князь, или уже нет.

Ну а жизнь Кароля Радзивилла вошла в привычное русло: сеймы, сеймики, заседания в раде сената… После поражения Карла и бегства шведского короля в Турцию Несвижский князь отписал покаянное письмо и Петру, и Августу, который вновь сменил Лещинского на троне. И довольные Фридрих с Петром милостиво простили Кароля, с которым они встретились в Торуни 15 октября 1709 года. Кароль признал Альтрандштадтский мирный договор, который когда-то сам же подписал, недействительным… Стыдно было великому канцлеру литовскому. Ужасно стыдно. Он уже краснел однажды перед улыбающимся ему Лещинским, краснел и вновь, перед не то чтобы приятными для него ухмыляющимися лицами Фридриха Августа и царя. Фридрих за те два года, что не видел его Кароль, заметно обрюзг, а его одутловатое лицо говорило, что курфюрст провел эти два года за обильным распитием спиртного. Однако в характере Фридриха изменения произошли куда как более приятные: монарх Речи Посполитой предстал перед Каролем уже не тем чванливым индюком, каковым Радзивилл помнил курфюрста. Три года назад, узнав об измене Кароля, Фридрих Август грозился отдать фамильную радзивилловскую О лыку кому-то из Сандомирской конфедерации или же гетману Адаму Синявскому. Ныне же от гнева Фридриха не осталось и следа. Напротив, он награждал Кароля юрбовским лесничеством и режицким староством. Некогда буйный и необузданный Фридрих был ныне тих и по-христиански добр. В его подпухших глазах блестели слезы, когда он рассказывал о трагичной участи Паткуля, которого Карл обрек на казнь через колесование, а затем четвертовал…

— Но вы же сами выдали ему Паткуля? — удивлялся Кароль.

— Выдал, — чуть не плакал Фридрих, — но никогда не ожидал, что Карл, этот всегда благодушный малый, так с ним обойдется. Это есть грязное пятно на чистый мундир короля, человека, которого, как бы там ни было, я уважал.

— Но за Паткулем целый шлейф преступлений, — попытался утешить Фридриха Кароль Станислав, — его уже давно приговорили к смертной казни. А тут еще этот человек стал виновником всей этой войны, что терзала нас долгие семь лет. В конечном итоге Паткуль лгал вам про Ригу. Он вовлек и вас в круговорот этой кровавой бойни. Он заслужил смерти.

— Заслужил, — кивал огромным белым париком и двойным подбородком Фридрих, — но не такой. Можно было бы просто повесить или расстрелять его, как солдата. Говорят, умер он именно как солдат, мужественно…

— Тут я с вами согласен, мой любый пан Август, — также кивал головой Несвижский князь, осеняя себя крестом, — Карл дал волю ненужным эмоциям. Можно было просто расстрелять…

Ну а Петр вовсе был не в обиде на Карла. Напротив, царь хвалил шведского короля и даже восхищался им.

— Он настоящий солдат! С таким я бы даже подружился! Если бы не Карл, моя армия так и осталась бы толпой глупых холопов! — шумно хохотал Петр. Теперь он, как и Карл, не носил парика, а свои слегка удлиненные темно-русые волосы так же, как и шведский король, полностью зачесывал назад. Петр, в отличие от Фридриха, возмужал за эти годы, пусть его лицо и приобрело нездоровый желтый оттенок, а под глазами угадывались синие круги, возможно, от нервов.

Благодушные победители, что Петр, что Август, ни в чем не укоряли Кароля, не заставляли его просить прощения. Фридрих говорил примерно то же, что и в свое время говорил Лещинский:

— Не оправдывайтесь, господин Радзивилл. Я вас понимаю нынче. Не прав был как раз я. Нелегкая у вас работа, надо лавировать, изворачиваться. Понимаю…

А когда Петр не слышал, то, понизив голос, Фридрих добавлял:

— Не хочу и не буду больше воевать. Хватит. Буду искупать грехи строительством.

— А вот это верно, — удовлетворенно кивал Кароль… Тему отделения Литвы от Польши, из-за чего в лагере Фридриха в свое время и оказался Несвижский князь, уже никто не поднимал, ни Кароль, ни, подавно, Фридрих.

Что касается Миколы Кмитича, то он, напротив, с той поры перестал общаться с Каролем, видимо, находя друга беспринципным и бесхребетным перекати-поле растением… Он даже в разговорах больше не упоминал своего бывшего сябра, а на получаемые письма Несвижского князя не отвечал, как и вообще не просматривал свою почту.

Но был ли Кароль Радзивилл таким уж бесхребетным, каким считал его Микола Кмитич? Пожалуй, не совсем… Упорные переговоры Кароля Станислава с московским князем Долгоруковым по устранению претензий армий Речи Посполитой и Московии не увенчались успехом: Долгоруков по праву сильного ничего уступать не собирался. Не уступил и Несвижский князь. Поругался Кароль Станислав и с нунцием Спинолой, когда Ватикан, пользуясь случаем, что у протестантов и православных Литвы вновь исчезли сильные заступники в лице покинувших пределы Речи Посполитой шведов, стал активней вмешиваться в религиозные дела Княжества…

После Нового года в гости приехала сестра Янина. Ее Микола любил и всегда слушался. Пани Янину вызвал Кастусь, видя, что его хозяин совсем уж пал духом и топит горе вином и горелкой, утратив интерес даже к корреспонденции, кою сжигает в камине не читая. Упреки и нравоучения Кастуся Микола совершенно не слушал, каждый раз отвечая «пошел вон», а вот Янину…

— Встряхнись! — ругала Миколу темпераментная сестра, найдя брата непривычно заросшим бородой и усами. — Не ты виновен в том, что началась война, что люди гибли на этой войне. Никто не виноват из вас в том, что на ваш обоз напали и перебили многих женщин. Главное, что ты хотя бы кого-то сохранил! Хотя бы одну жизнь спас — и это уже много!

Сестра Янина напоминала Миколе и отца, и мать — у Янины были такие же темно-карие, как у матери, живые большие глаза и светлые, как у отца, волосы, такой же твердый решительный отцовский характер, такое же материнское умение говорить и заставлять себя слушать…

— Наш отец пережил не такое, — отчитывала брата Янина, — но у него хватило сил и нас родить, и воспитать хорошими людьми. Скажи дзякуй Богу, что война ушла, и ушла, возможно, благодаря тебе тоже, а ты раскис! Надо жизнь продолжать! Жениться тебе надо, Микола! Смотри! Вся корреспонденция твоя на полу! Ты хотя бы читаешь ее? — ткнула рукой Янина в кучу писем, грудой лежащих у камина.

— А! — равнодушно махнул ладонью Микола. — Не успел растопить ими огонь! Потом!

Янина подошла к куче корреспонденции на полу и, аккуратно приподнимая платье кончиками пальцев, присела на корточки, стала перебирать бумаги, то и дело восклицая:

— Лист от пана Потоцкого! Не вскрыл даже! Два листа от Кароля! Мог бы хотя бы прочесть! А это кто? Пани Фекла Онюховская…

Потухшие глаза Миколы вдруг разом вспыхнули… Фекла? При упоминании имени этой девушки как будто огонек зажегся в потухшей душе князя. «А я ведь ее совсем забыл! Как я мог?! И чуть не сжег ее письмо! А вероятно, уже и сжигал!»