Сержант милиции
Шрифт:
Тосты, тонкий звон сдвинутых бокалов, пробочные выстрелы шампанского, приглушенная песня за дальним столиком, горячие споры, восторженные излияния чувств… — все это, переплетаясь во что-то единое, сливалось в монотонное гудение, характерное для первоклассного столичного ресторана в вечерние часы. Это гудение напоминало гул басовой струны гитары. Дернули струну и не остановили.
С подносами на вытянутых руках между столиками сновали официанты. В своих черных пиджаках и белых манишках с черными галстуками они чем-то напоминали артистов оперетты.
В конце зала на невысокой эстраде, под оркестр, молодая, стройная певица в длинном декольтированном платье пела веселую песенку:
…Когда сирень
И майский день
Друг друга, не стыдясь, целуют,
Пускай смешно,
Пускай грешно,
Но я тебя ревную…
Алексей был уже изрядно пьян. Пряди его потных волос падали на лоб, отчего он поминутно встряхивал головой.
— Друзья! Какие вы счастливые, что живете в Москве!
Он встал и, намереваясь продолжать излияние своих чувств, сделал широкий жест рукой. Подбежавший официант перебил его.
— Чего прикажете?
— Шампанского!.. — распорядился Алексей.
— Слушаюсь, — шаркнул ногой официант и засеменил от столика.
— Смотри не разорись, Алеша, — посочувствовал Князь. — Я, как назло, с собой денег не захватил, а эта братва — сам видишь, студенты.
— Ерунда! Я плачу, — махнул рукой Северцев. — Этот вечер — мой первый вечер в Москве. На всю жизнь он останется в моей памяти. О нем я обязательно напишу стихи. Толик, вы любите стихи? Помните:
Москва, Москва! Люблю тебя, как сын,
Как русский, — сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Толик пустил кольцо дыма, улыбнулся, но ничего не ответил.
— Мировые стишки, аж за душу берут. Я тоже люблю Москву… Неужели сейчас сочинил? — спросил Серый, жадно уплетая заливную осетрину с хреном.
— Нет, они написаны давно, и не мной, а Лермонтовым. Я очень люблю Лермонтова.
— Да, Лермонтов — это сила! — в тон подхватил Князь. — Я тоже, когда был студентом, сочинял стихи. Да еще какие стихи!.. Эх, Алешенька. Помню, читаю их студенткам — плачут… Подлец буду, плакали. Давай выпьем за поэтов. Хорошие они ребята.
Когда официант с выстрелом раскупорил бутылку шампанского и разлил вино по бокалам, Северцев снова встал.
Серый, не обращая ни на кого внимания, жалобно скулил пропитым голосом:
Ты уедешь к северным оленям,
В знойный Туркестан уеду я…
— Друзья! — перебил Алексей гнусавое причитание Серого. — А помните у Пушкина:
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым…
Какой блеск, какая музыка! Выпьем за то, что Пушкин родился на русской земле!
— Уважаю земляков, — поддакнул Серый и чокнулся со всеми.
Свой бокал Князь выпил последним и подозвал официанта.
— Отец, рассчитаемся.
— Четыреста семьдесят рублей семьдесят копеек, — сказал официант и положил на стол счет.
— А точнее? — Князь скривил пьяную улыбку с прищуром.
— Можете проверить, — пожал плечами официант и начал скороговоркой перечислять вина, закуски, цены, но его остановил Алексей.
— Друзья, не будем мелочными. Папаша, получите, пожалуйста. — Он достал бумажник и вытащил из него пачку сторублевок. Глаза Серого загорелись. Он уже потянулся в инстинктивном движении к бумажнику, но Князь вовремя успел на него цыкнуть:
— Убью, подлюга!..
Недовольный, Серый стал ковырять вилкой в холодной закуске.
Отсчитав пять бумажек, Алексей протянул их официанту. Официант долго не мог подсчитать сдачу. Путаясь, он начинал снова перебирать мятые и замусоленные рубли.
— Оставьте это себе, отец, — отодвинул Алексей сдачу. — Вы замечательный человек. И вообще все красиво… Как в сказке.
Вставая, он пошатнулся, но Князь поддержал его.
— А можно попросить оркестр сыграть что-нибудь такое, чтоб…
— А что бы ты хотел, Алеша?
— Ну, скажем, «Тройку».
— Алеша, по заказу оркестр играет только вот за это, — Князь потер большим пальцем об указательный. — Бросать их на ветер не стоит, они тебе еще пригодятся.
— Ерунда! Вы не правы! Прав Блок. «Вся жизнь встает в шампанском блеске». «Тройку!» Закажите, пусть играет «Тройку». — Алексей уже совсем было направился к оркестру, но Князь его удержал:
— Алешенька, ты устал и изрядно выпил. Домой, домой… Не забывай, что ты еще в университете не был.
— Да, да, да… — словно чего-то испугавшись, ответил Алексей, — я еще не был в университете. Не был. Не бросайте меня.
— Как тебе не стыдно? Что ты говоришь? Бросить тебя в такую минуту?!
Взяв под руку Северцева, Князь позвал Толика и подал ему номерок от гардероба.
— Возьми Алешин чемодан и подходи к такси. Только быстрее.
Все четверо, поддерживая друг друга, пьяной походкой направились к выходу.
Не плачь, мой друг, что розы вянут,
Они обратно расцветут.
А плачь, что годы молодые
Обратно путь свой не вернут…
Пьяный голос Серого звучал особенно гнусаво и с надрывом.
Вино, музыка, огни, громадные дома, потоки машин — все смешалось и завертело Северцева. Ему казалось, что он не идет, а плывет мимо чего-то разноцветного и ослепительно-сверкающего. Вдруг, на какое-то мгновение вспомнилось детское «кино», которое Алексею привезла из города мать, когда ему было десять лет. По очереди, всем классом рассматривали они тогда эту диковинную игрушку, которая со стороны казалась обыкновенной трубочкой из картона со стеклянными донышками с обеих сторон. Сколько ни крутили они эту трубочку с разноцветными радужно переливающимися кристалликами, всякий раз сочетание цветов казалось все новым и новым.