Сердце волка
Шрифт:
Она хмыкнула.
— Пошли.
Что мне оставалось делать? Я поднялась и поспешила следом за ней.
Долгий путь в «перевернутое гнездо» помог преодолеть ожидающий у дерева Дреко. Меня просто зашвырнули на плечо, и Дреко поскакал вслед за Вилой.
Когда я оказалась в знакомой «комнате», Дреко исчез, словно растаял в звенящем тысячей звуков ночном воздухе, а Вилла швырнула на кровать сверток.
— Твои вещи.
Развернулась, и вышла, не оглядываясь.
Я дрожащими пальцами потянула за обрывки ткани, связанные в узел. На глаза навернулись слезы. Мила, Мила…
Из плоской коробочки выскочили два магических мотылька и уселись на ветки потолка среди сородичей. Те возмущенно затрепетали крыльями, теряясь на фоне более ярких собратьев.
Сумка с двумя сорочками и бельем… белый накрахмаленный хлопок захрустел под пальцами, а струящийся шелк словно стек сквозь пальцы, оседая на моих коленях, соскользнул с них и белым облачком устроился на ложе из сухой травы и веток.
Я приблизила к лицу одну из длинных, выше локтя, перчаток — по темно-зеленому атласу, что нашит на плотную кожу, движется к заветному райскому яблоку синяя птица с раскрытым клювом. Коричневые бриджи, отделанные замшей сзади и по внутренней стороне ноги словно только что извлечены из моей гардеробной, две рубахи с длинными рукавами, нежно-голубая и светло-зеленая, две пары шерстяных чулок на завязках…
Из алого бархатного мешочка посыпались на кровать щетки для волос, шпильки с цветочными головками и заколки.
А вот и мешочек с духами. Несмотря на плотно закрытые колбы аромат розы и лаванды ударил в ном, стоило лишь потянуть завязки шнурка. Я улыбнулась. Открыла колбу с розоватым содержимым, вдохнула сладкий, пьянящий аромат, капнула на палец и нанесла масло за ушами, во впадинку шеи, на запястья. Губы растянула улыбка.
Мила, моя дорогая Мила, ты и здесь продолжаешь заботиться обо мне, и лучше тебя это никто не сделает!
Из следующего свертка запахло мятой и анисом. Ноздри щекотнул манящий горьковатый аромат — здесь даже мешочек с кофе, невероятно! И за леденцы спасибо. Кажется, Мила говорила про мешочек со сбором трав для заваривания… Наверно, это он.
В следующую секунду по пальцам прошла лихорадочная дрожь, содержимое батистового мешочка выскользнуло из рук.
На кровать упало два медальона. Платиновый, с узором в виде цветка эдельвейса, выложенного бриллиантами, и скромный, серебряный, с гордым чеканным профилем святой Иулии.
Должно быть, они… Они увидели, открыли медальон и увидели меня, и вот…
Я неловко отклонилась назад, попыталась отползти от сверкающего бриллиантами узора фамильного герба де Шеврез. Что-то защекотало шею, и я вскинула вверх руку, провела пальцами по шее, щеке…
Оказывается, слезы. До этого они текли беззвучно, а тут я завыла в голос, зажимая рот ладонью.
Выбросила свободную руку вперед, схватила спутанные цепочки, прижала медальоны к груди, и принялась раскачиваться.
Сколько я так сидела, раскачивалась и глушила ладонью рыдания, неизвестно.
Когда подняла голову, увидела, что не одна. В проеме замерла Вилла, скрестив на груди руки.
— Что тебе нужно? — пробормотала я, вытирая слезы.
Щеку царапнуло серебро. Или платина.
— Ничего, — ответила она. — Просто я смотрю на тебя и не могу понять. Из-за чего ты плачешь? Ты ведь не плакала, когда думала, что я столкну тебя с дерева. Не плакала, когда тебя окружили мужчины. Не плакала, когда поняла, что одна среди оборотней. Наоборот, даже кусалась, — добавила она, как мне показалось, одобрительно.
Я промолчала, не сводя с нее глаз.
Вилла усмехнулась.
— Не хочешь — не отвечай, — сказала она. — Но все же советую тебе отложить слезы на потом. Источник помог, но ты слаба. Нужно выспаться. Завтра отправляемся к Велесу.
— Что это?
— Не что, а кто. Он даст Посвящение, если посчитает тебя достойной.
— Зачем мне его посвящение?
Литые плечи Виллы поднялись и опустились.
— Если не получишь посвящение — умрешь, — ответила она.
— А если получу?
Вилла посмотрела на меня каким-то новым взглядом, точно впервые видит.
— Тогда останешься жить, — ответила она. — Есть раньше тебя не растерзают наши женщины.
ГЛАВА 4
Когда Вилла появилась утром, я стояла, скрестив на груди руки, и смотрела прямо в проем, из которого должна выйти моя… я даже не знаю, как назвать-то ее… тюремщица?
Вилла явно ожидая увидеть меня спящей, и застав полностью одетой, с заплетенными волосами, хмыкнула.
Вчера я не спала, ворочалась, думала, как быть дальше, и пришла к выводу, что мне в любом случае не жить, так зачем оттягивать то, что неминуемо?
Андре нет…
Виталина? Микаэла? Для них я умерла, когда покинула замок Ньюэйгрин. Они, конечно, всплакнут, и закажут поминальную службу, и сами будут ходить в часовню положенные сорок дней. И, насчет Виталины не уверена, а вот Микаэла точно будет молиться за мою душу, стоя перед каменным алтарем со всеми двенадцатью святыми девами, на коленях. Вот старая Пепа и Савьер точно будут рыдать…
Здешние… женщины… если их можно так назвать, даже не заметят моего отсутствия. Им всем будет все равно. Они дикие, еще более дикие, чем туземцы, и равнодушные. Даже своим детям они позволяют спать на сырой земле. Кажется, Изабелла другая, но видимо, жизнь среди волков и ее сделала черствой и равнодушной. Вилла вовсе не скрывала, что хочет моей смерти.
Итак, полночи я думала, еще полночи проплакала, а оставшееся время посвятила рукоделию.
И вот, Вилла появилась, а я стою полностью одетая — в кожаных бриджах для верховой езды, в зеленой рубашке. Я подпоясала ее широким кожаным поясом — перчатками пришлось пожертвовать, дай бог Миле здоровья за то, что не забыла про дорожный набор с нитками и маленькими ножницами. Все пальцы себе исколола, пока шила, но кожаный пояс шириной в локоть, расшитый райскими птицами, вышел на загляденье.