Чтение онлайн

Маркевич тоже забеспокоился: почему нет проволочных заграждений? Потаялло дал ему несколько практических указаний: предупредить людей, чтобы, упаси боже, не стреляли без команды (пулемет пулеметом, а обыкновенный залп тоже имеет свое значение), за боеприпасами посылать по двое, на случай, если, не дай бог, одного ранит.

— Три сорок восемь, — продолжал капитан. — Еще два часа до рассвета. Пес ее знает, может, ложная тревога? Шургот тоже посылал патруль к самой границе — ничего не заметили. Держитесь…

Маркевич держался еще час. Впрочем, ему казалось, что прошло много часов. Возбуждение, страх, чувство привычного окопа — все это расползлось, растаяло от мучительного ожидания. Какой-то момент он попросту проспал. Разбудила его холодная капля — роса садилась на каски. Маркевич вскочил, словно началась атака.

Звезды исчезали. Слева, на востоке, прозрачная синева неба сменилась мутноватой голубизной. Впереди поле посерело, горизонт по-прежнему черный — лес. Холодно.

Маркевич вскочил, стуча каблуками, потер руки, чихнул. Солдаты спали сидя, опустив головы на руки, на колени, откинувшись назад. Рты у них полуоткрыты, лица побелевшие, мертвенные. А Пискорек попросту растянулся на дне окопа. Совершенно тихо: даже собаки, измученные тревогой, умолкли.

Маркевич двинулся по окопу. Только пулеметный расчет был на ногах: Яронь, наводчик, рослый блондин из-под Грудзёндза, и Коза, помощник наводчика, веселый белорус из Несвеского. Коза, как всегда, шутливо приветствует подпоручика — что-то сострил по поводу своей фамилии. Маркевич хлопнул его по плечу.

Он шел, согретый веселым словом Козы, и смотрел на спящих, в неприютной окопной обстановке вспоминая все, что знал о них, чтобы укрепить охватившее его ощущение близости с этим маленьким человеческим коллективом, ощущение теплоты домашнего уюта, чтобы найти в нем опору против поднимающейся неясной угрозы, чтобы забыть о ней.

Вот Сек, крестьянин из-под Люблина, чудаковатый, с мечтательным выражением лица. Цебуля — ну, это голова, далеко бы пошел, будь он не безземельным сезонником, а хозяином. Смирный Дзюра из Жешовского, Барщ — веснушчатый, хитроватый, с хриплым голосом. Гольдфарб из Лиды, сапожник, коренастый, как медведь; сонливый, беспомощный Ткачук из-под Коломыи, парень как с картинки. Вильчинский из Гарволина, дружок Пискорека, сам Пискорек…

Маркевич посмотрел на часы: пять ноль пять. Он с неприязнью относился к капралу Пискореку и, вероятно, поэтому, подумав о нем, сразу решил: пора поднимать людей.

Не успел.

Внезапно лес, уже целиком вынырнувший из предрассветной мглы, — черная полоса между серым полотнищем поля и светлеющим серо-голубым небом, — лес, молчавший вот уже два часа, взревел, взревел во всю свою ширь, взревел и закипел, взревел и загудел.

Лес ревел и гудел. Как раньше, но еще сильнее и ближе. Солдаты сорвались с мест, вскочили со дна окопа, припали к винтовкам. От гула разрывалась голова, шумело в висках. Маркевич схватился за бинокль — ничего, только пласты вспаханной земли и стерни поблизости, только черная полоса леса вдали. И гул, гул.

Артиллерия? Ни вспышки, ни воя, ни взрывов. Только гул. Сообщить капитану Потаялло? Зачем? Мертвый и тот проснулся бы.

Гул стоял, быть может, минуты две, и вдруг у правого края как будто начал затихать. Еще ревет центральная часть леса, но там, справа, лес только дрожит и словно подвывает сквозь зубы. И вот уже все пространство перед ними воет и дрожит, только в глубине осталось несколько очажков рева.

Кто-то дотронулся до его руки.

— Танки, пан подпоручик, танки. — Это Цебуля.

— Танки, танки! — несутся крики через окоп. Бинокль: серые пласты земли, черный лес, между ними, в гуще зарослей, — движение. Будто кусты лавиной двинулись вперед и в своем беге как бы потеряли округлость, стали угловатыми, низкими, прямоугольными.

— Атакуют цепью! — заорал Пискорек, стараясь перекричать этот рев. — Пан подпоручик!

Показался один, другой силуэт — шли люди в касках, с винтовками, пригнувшись.

— Это сторожевые посты! — Цебуля тоже орет, и Маркевич попросту выбивает винтовку из рук Пискорека.

— Танки, танки! — Пискорек перезаряжает винтовку, руки у него дрожат, а потом он отворачивается, винтовка летит на дно окопа, он делает шаг, словно собирается выпрыгнуть…

— Стой, мать твою!.. — Маркевич, сам того не замечая, бьет его по физиономии раз, другой.

— Танки! — бормочет Пискорек на дне окопа, брыкаясь ногами. — Доложить капитану…

Возле, окопа тяжело падает Михаловский. Он едва переводит дух.

— Не стрелять! — У Маркевича срывается голос. — Не стрелять без моей команды!

Танки, танки! Только бы не распускать нервы. Танки, всего лишь танки. Всего лишь танки. Он твердит эти слова, не зная, то ли вслух, то ли про себя. Всего лишь танки. Всего лишь, значит… Значит, их много, бесконечно много. Тогда, ночью, гудело сразу столько моторов, что ничего нельзя было понять. А всего лишь танки.

Танки. Первые уже видны без бинокля. Как они мчатся, как мчатся! За ними дым, в его темно-сером ореоле отчетливо видны их морды, угловатые, приплюснутые, как спичечные коробки. Какие-то горбы.

Значит, в лесу — и все-таки танки? Значит, глухой угол, далеко от главной магистрали, — и все-таки танки? Что теперь делать? Как полагается по уставу? Что говорил Потаялло? Залпами?

Солдаты держат винтовки. Не могут отвести глаз от ближних подступов. Только один из солдат поглядывает на командира, надеется на него, в нем видит спасение.

Маркевич лихорадочно вспоминает все сведения о танках, какие он приобрел в армии. Под Варшавой проводились учения, но седьмая рота тогда получала пулеметы. Потаялло объяснял ведь, объяснял два часа назад. Последний урок, самые важные наставления. Залпами. И еще что-то. Полное отчаяние — он не может вспомнить.