Чтение онлайн

Собаки лаяли нестройно, отрывистыми очередями. Одно мгновение, быть может секунды три, пауза в поднятом ими гаме. Пограничник рванулся, ткнул рукой в Маркевича:

— О-о… — Прислушался.

Маркевич уловил какие-то звуки, в самом деле напоминавшие шум поезда, только странно: то поезд будто далеко, потому что не слышно стука колес и пыхтенья паровоза, а то будто близко, потому что звуки очень уж мощные…

Собаки снова залаяли. Теперь, однако, Маркевич без труда улавливал тот же низкий непрерывный гул. Словно грохот поезда, но более сильный. Словно тысячи поездов идут где-то очень далеко. Или, вернее, словно один поезд, но гигантский, колеса у него десятиметровой высоты, а вагоны как четырехэтажные дома, и их не меньше пятидесяти.

Маркевич побежал, на ходу крикнув дежурному:

— Разбудить капитана!

В хате воняет махоркой. Ящик с телефоном. Маркевич вертит ручку, в телефонной трубке что-то попискивает и стонет. Он притопывает ногой. Алло, алло! В дверях пограничник. Керосиновая лампа с прикрученным фитилем. Алло! Маркевич снова вертит ручку. Вдруг в самое ухо раздается: «Семнадцатый слушает!»

— Говорит подпоручик Маркевич из седьмой роты.

— Мы не знаем подпоручика Маркевича, какой номер?

— Ко всем чертям номер! Важное сообщение…

Телефон опять онемел. Маркевич с минуту дергал ручку. Потом вскочил: дежурный должен знать номер. В сенях он столкнулся с дежурным.

— Капитан сейчас придет… велел капралу звонить…

Потаялло жил рядом. Часовые в сенях: «Пароль!» Ах, старая история, сокровища Потаялло! Капитан натягивает сапоги.

— Что стряслось?

Сообщение Маркевича встревожило его. Они вышли из хаты. Собаки немного поутихли.

— Как поезд, — повторил Маркевич.

— Как море, — сказал Потаялло, — когда большая волна, да?

Маркевич никогда не видел моря. Они поспешили к телефону. Капрал Низёлек доложил:

— Батальон предупрежден, дежурный офицер у аппарата.

— Алло! Говорит восьмой… — Потаялло провел рукавом по лицу. — Так точно, шум слышен и в деревне. Как-как? Есть: наблюдать и докладывать. Так точно, по команде батальона. Так точно, вышлют. Слушаюсь, ждем. Разумеется, без паники, разумеется…

Они снова вышли на улицу.

— Два тринадцать, — разглядел капитан на циферблате. — Это очень важно, теперь нужна точность до минуты. Потом в рапорте хо-хо что может получиться, если неточно указано время.

— Тревога? — неуверенно спросил Маркевич.

— Когда батальон даст команду. Вы слышали, подпоручик? Прежде всего без паники…

Шум усиливался, и спокойствие капитана рассердило Маркевича.

— Чего ждать, ведь ясно, что-то готовится, танки…

— Спокойно. Научитесь, подпоручик, бояться своих командиров больше, чем врага. Танки? В этом лесу? В пятнадцати километрах от шоссе, в двадцати от железной дороги? Мы уже это обсудили…

— Тогда что же?

— Пес его знает… Но в батальоне лучше разбираются… Низёлек!

Капитан приказал капралу проводить пограничника до его поста, осмотреться и вернуться назад. Пограничник попытался увильнуть, сердце у него, мол, болит, просил отложить до утра; пришлось на него прикрикнуть.

Они стояли и слушали, как удаляются шаги капрала и пограничника. Медленно, незаметно, неотвратимо продолжал нарастать грохот. Капитану Потаялло хотелось пойти и снова лечь, но он не тронулся с места, словно усиливавшийся шум сковал его движения. «Ожидание тянется вечность, даже странно, что еще не светает», — думал Маркевич. Они курили сигареты. Наконец Маркевич не выдержал:

— Капитан, с Низёлеком что-то случилось, нужно послать патруль…

— Два сорок, — пробормотал Потаялло, — он еще не успел, туда ведь километр с лишним…

Значит, не прошло и получаса? Маркевич в отчаянии не отступал от капитана:

— Выйдем хоть за деревню, к болотцу.

Пошли, перелезли через забор, подались немножко влево. Сек крикнул так же громко, как и прежде.

Здесь, меньше заглушаемый собачьим лаем, гул слышался отчетливей. Позади собаки выли отвратительно, протяжно, поближе каждая лаяла по-своему, сливаясь с общим хором. А прямо напротив них, будто в черной, усеянной яркими звездами гигантской раковине летнего театра в парке, что-то гудело все сильнее. Ночь была насыщена звуками, и Маркевич тщетно пытался установить, какая часть горизонта охвачена гудением, он даже приблизительно не смог бы сказать: центр, левая или правая сторона. Все, — казалось, все что простирается перед ними, дрожит от грохота.

Потаялло забыл о приказе из батальона. Помявшись, он спросил:

— Не разбудить ли все-таки роту?

— Что это такое, капитан? — волновался Маркевич, заметив замешательство Потаялло. — Как это? Вы были на той войне и ничего похожего не слышали?

— Может быть, самолеты? Может, у них аэродром неподалеку от границы? Разогревают моторы?

— А может, газы? — Маркевич был полон сомнений.

— Газы? — Потаялло сплюнул, сделал движение, будто собирался перекреститься, но всего лишь закурил. — Газы не шумят.

— Тише!

Низёлек тяжело дышал. Его рапорт ничем не отличался от того, что сообщил пограничник, и от их собственных ощущений. В лесу готовилась какая-то адская штука. Единственная новость — в ужасном, неравномерном шуме удалось уловить отдельные элементы совсем уж непонятного гула.

— Будто бык ревет, — уверял Низёлек, — только какой-то такой…

— Что с пограничником? Вы нашли их патруль?

— Черта с два, пан капитан. И тот солдат, что сюда прибегал, весь трясся, когда я уходил… Они, верно, все через кусточки да полями удрали. И наш наверняка сюда тащится за мной следом…

— Надо доложить в батальон, пан капитан, надо тревогу…

— Два пятьдесят пять. Идемте!

Батальон не отвечал. С каждым новым поворотом ручки аппарата голос капитана звучал все более раздраженно. Теперь он кричал, и его крик действовал Маркевичу на нервы.

— Дьявол, алло, алло, семнадцать, чтоб вас!.. Алло…

— Верно, линия повреждена…

— Алло, мать вашу…

— Может, связного послать?..

— Катись ты… десять километров!.. Алло…

Он поперхнулся, треснул кулаком по аппарату так, что свалил его на пол.