Чтение онлайн

Он так помчался вниз по лестнице, что шофер еле поспевал за ним. Бурда вздохнул свободнее, но это было лишь минутное облегчение. Он принялся звонить в Замок, на Вежбовую, в Главную инспекцию вооруженных сил. Но все начальники были заняты, для Бурды у них не было времени. Размеры катастрофы росли, из всеобщей она становилась и личной. Ему стало казаться, что о нем забыли, отстранили, выбросили на свалку. А еще эта история с Вестри — как он мог, как он мог так глупо поступить?.. Огромным усилием воли Бурда внушал себе: спокойствие, спокойствие, не думать!.. Он бродил из комнаты в комнату, смотрел на свою изысканно обставленную квартиру: вот солнечная столовая, картины Стрыенской и Скочиляса, Мальчевского, этих лучших художников Польши, потом заглянул в кабинет, машинально выдвинул какой-то ящик письменного стола, остановился возле книжного шкафа. «Что это, черт побери, прощаюсь я, что ли, со всем этим?» Окончательно разозлившись, направился в ванную, но по дороге вспомнил о Каролине… или Шарлотте… а в последнее время она зовет себя Скарлетт. Он заказал междугородный разговор и в ожидании звонка снова принялся бродить по квартире.

— Алло! Это ты, Карусь? Ну, как там на нашем море, от которого мы не позволим себя оторвать? Что? Ты тоже не позволишь? А я что, собака? Моя дорогая, я бы все-таки попросил тебя вернуться! Что? Нет-нет, это уже не шутки. Да. Лучше завтра, чем послезавтра. Нет-нет, ничего не случилось. Что? Ни в коем случае, это слишком долго. И знаешь что, захвати с собой мелочи — фарфор, серебро, картины. Мебель пусть остается. Да нет, клянусь! Просто я соскучился. Зачем фарфор? По нему я тоже соскучился. Ну, разумеется, меньше, чем по тебе. Сама понимаешь, какие-нибудь бродяги могут напоить сторожа, обокрасть… Что, тебя тоже? Но здесь тебя никто не украдет, не правда ли? Значит, завтра, ладно? Ну пока, целую ручки, спокойной ночи, спокойной ночи.

Минуты три он думал о Скарлетт. Они прожили вместе уже двенадцать лет, и он все еще не охладел к ней. Бывали, конечно, увлечения, но после каждого из них он еще больше ценил жену. Наверно, не последнюю роль в этой его привязанности играло поведение Скарлетт, которая умела возбуждать его ревность и искусно использовать этот козырь. Иногда это приводило его в бешенство. Нет, она совсем не похожа на тихую, убийственно верную Леокадию. Он думал о Скарлетт, и ему стало казаться, что присутствие жены помогло бы перенести навалившуюся на него тяжесть. А тяжесть эта придавила его так, что казалось, нечем было дышать. Бурда с трудом избавился от этого чувства и отправился в кабинет. Тут снова зазвонил телефон.

— Директор Хасько? Ну хорошо, чего хочет директор Хасько после двенадцати часов ночи? Да, да, да! Ну и что из этого? Какая там ситуация? Вы поменьше слушайте бабьи сплетни, а побольше — приказы своих начальников. Как? Что вы там снова обнаружили? Заключенные? С каких это пор они перешли в ведение министерства внутренних дел? Пусть ими занимается юстиция, только юстиция! Ага, они оттуда? Хорошо, согласуйте. Хорошо, транспорт из двухсот политических заключенных… Очень опасных… Хорошо. Коммунисты? Кто может быть опаснее? Ну а что вы скажете про Козеборы? Отлично. Прямо в Козеборы! Что, граница близко? Боитесь, что заразим немцев коммунизмом? Ну, к чему эти разговоры? Отправляйте их прямо в Козеборы! Спокойной ночи.

Бурда с раздражением повесил трубку. Тупость Хасько становилась просто невыносимой. Иногда он думал, что тот нарочно строит из себя дурачка, чтобы тянуть начальников за язык. Бурда нервно зевнул. Потом подошел к сейфу в виде небольшого библиотечного шкафа, набрал номер, отомкнул три замка и вытащил толстую тетрадь в переплете из телячьей кожи.

«21 августа, понедельник». Бурда написал и остановился. «Риббентроп полетел в Москву. Это известив передал мне взволнованный Целинкевич. Разволнуешься! Обвели нас вокруг пальца. На месте Бека я пустил бы себе, пулю в лоб. Он всегда был так уверен, что удержит Гитлера за руку. Я еще тогда, в марте, чувствовал, что эта комбинация опасна, советовал, предостерегал…»

Бурда не мог вспомнить, от чего именно он предостерегал, и перелистал несколько страниц назад.

Мартовская заметка, однако, выглядела совсем иначе, чем он предполагал минуту назад. «Бек владеет собой лучше, чем можно было ожидать. Это должно кое-кого успокоить. Он считает, что все можно будет уладить и основную политическую линию удастся удержать. На эти требования нужно ответить призывом резервистов и угрозой союзов — но только не с Москвой… Это успокоит Гитлера, а через некоторое время можно будет вернуться к принципиальному разговору о наступлении на Восток. Беку нельзя отказать в логике и фантазии. Это настоящий политик».

Бурда сидел, курил сигарету и с отвращением, словно на изменившую любовницу, смотрел на заполненные ровненькими равнодушными буквами светло-желтые страницы тетради. Со злостью перечеркнул написанную сегодня страницу. Раз и еще раз. Какое безобразное черное пятно… Взял ножик, прижал к тетради, оторвал злосчастную страницу и сжег.

Пришлось начать снова: «21 августа, понедельник. Риббентроп полетел в Москву. Я полностью сознаю историческое значение ближайших дней. Это тяжелое испытание, это божий суд. Хватит ли у нас сил изменить неблагоприятную для Польши ситуацию? Сумеем ли мы укротить этот народ скандалистов? Вежинский [30] был прав, говоря: «Я обрекаю вас на величие, иначе вас всюду ждет гибель».

Тут Бурда остановился, снова закурил, на минуту задумался и продолжал писать: «С раннего утра я на ногах. Все роют траншеи. Население преисполнено энтузиазма. Никогда еще не было такой благоприятной ситуации внутри страны. Передача оружия. Меня всюду встречают с уважением и любовью — народ нуждается в символах. В министерстве толпа просителей, насилу отобрал наиболее важных. Решил вопрос о культурно-воспитательных мероприятиях среди наших солдат». Вспомнил Нелли Фирст — какая она все-таки привлекательная, — но мысль о Риббентропе сразу подействовала как холодный душ. «Оппозиция, — продолжал он писать, — это бедные политические торгаши, куда им до нас…» Бурда снова остановился. Какое значение имеет сейчас его жалкая победа? Но уже через минуту он овладел собой: это важно для истории, пусть знают, как люди Пилсудского отдают все силы во имя родины. «Вестри — мерзкий делец. Какую подоплеку имеет скупка акций тяжелой промышленности? Я подсознательно почувствовал подлог и не отдал ему Пекары. Во второй половине дня — несколько незначительных заседаний. Звонил старик из Влодавы, беспокоился о воздушных заграждениях. Милый, хотя и ограниченный. Бек неуловим, договорился о встрече, но в последнюю минуту ускользнул. Зато был Фридеберг, по-прежнему мнит себя Наполеоном. Я обещал помочь. Вот они, заботы государственного деятеля! При нынешней административной технике государство разъедает специализация. Необходимо упорядочить работу ведомств и согласовать их действия. Та же несогласованность царит в нашем обществе. Скарлетт завтра вернется. Хотела побыть до середины сентября, насилу уговорил. Хасъко — дурак».

Еще раз перечитал все. Чего-то не хватало. Он добавил: «Искренность — не порождение воли, а особое умение. Желания быть искренним недостаточно, надо уметь быть искренним. Я лично с надеждой взираю на будущее. Верю в то, чего мы уже добились».

Бурда спрятал тетрадь в сейф и лег спать. Он боялся бессонницы и выработал особую технику засыпания.

Нужно было приказать сознанию освободиться от неприятных мыслей. Но попробуй-ка в такой день избавиться от огорчений. Каждая более или менее радостная мысль при воспоминании о поездке Риббентропа таяла как дым. И до чего же жалки его сегодняшние победы! Днем еще казалось, что его победа в схватке с четырьмя политиками свидетельствует о том, что он, Бурда, повзрослел на десять лет. Каким ребячеством казалось ему теперь все, чем он еще сегодня утром так гордился. Бурда отчаянно отбивался от горьких мыслей, а они надвигались на него со всех сторон.

А тут еще ужас перед бессонницей. Будешь слоняться в халате по квартире и, зевая от скуки, раскладывать пасьянс. Но где взять те легкие, светлые мысли, после которых приходит сон? Скарлетт? Ну и что? Фридеберг. Сейчас, сейчас! Хорошо, что хоть с Янеком уладил… Но, может быть, это не так уж хорошо? Не лучше ли было поговорить с Шембеком из министерства иностранных дел? Мальчик знает французский язык… Нет, плоды всех его усилий не выдерживали испытаний даже одного дня.

Вдруг что-то радостное замаячило на пороге сознания. Он не сразу понял. Машина! Как удачно, что он не дал ее Фридебергу. Почему? И, не додумав до конца, чувствуя только, что поступил разумно, уснул.