Чтение онлайн

— Да, это неприятно, — сказал я, возвращая газету мистеру Роумену.

— Вы полагаете это всего лишь неприятным? — спросил он.

— Если угодно, весьма досадным, — отвечал я.

— И это правда? — спросил он.

— Что ж, в известном смысле правда, — отвечал я. — Но, быть может, дело станет вам яснее, если я изложу все обстоятельства?

— Разумеется, — согласился он.

Я поведал ему все, что мне казалось необходимым, о нашей ссоре, дуэли и смерти Гогла и о том, что представляет собою Клозель. Мистер Роумен слушал мрачно и безмолвно, что отнюдь меня не радовало, и ничем не выдавал своих чувств, только при описании поединка на ножницах его багровый румянец заметно слинял.

— Надеюсь, я могу вам верить? — сказал он, когда я закончил свою повесть.

— В противном случае беседа наша окончена, — отвечал я.

— Неужто вы не в состоянии понять, что мы обсуждаем сейчас дела величайшей важности? Неужто вы не в состоянии понять, что я обременен тяжким грузом ответственности за вашу судьбу и что сейчас не время разыгрывать забияку, да еще перед кем — перед вашим же поверенным! Бывают минуты, от которых зависит вся дальнейшая жизнь, мистер Энн, — продолжал он сурово.

— Вы совершили тяжкое уголовное преступление, оно носит поистине зверский характер и осложнено на редкость неприятными обстоятельствами: налицо этот Клозель, который (судя по вашему же отзыву) относится к вам с крайней враждебностью и способен под присягой утверждать, что черное есть белое; все прочие свидетели рассеяны по свету или утонули в море; прибавьте к этому естественное предубеждение против француза, да еще в придачу беглого военнопленного; все это в совокупности ставит перед вашим поверенным чрезвычайно трудную задачу, и ваше неисправимое легкомыслие и безрассудство нисколько ее не облегчают.

— Виноват, как вы сказали?!

— О, я весьма тщательно выбирал выражения, — отвечал он. — За каким занятием я застал вас, сэр, когда пришел объявить о сей катастрофе? Вы, точно неразумное дитя, сидели на ковре и играли со своим слугой, не так ли? И весь пол был усыпан золотом и кредитными билетами. Хороша картинка, нечего сказать! Ваше счастье, что вошел я. А ведь с таким же успехом вместо меня мог войти кто угодно — хотя бы, скажем, ваш кузен.

— Мне нечего вам возразить, сэр, — признался я.
–

Я пренебрег всеми предосторожностями, и вы вправе негодовать. A propos, мистер Роумен, как вы-то сами оказались в этом доме и давно ли вы здесь? — прибавил я, задним числом удивившись, что не слышал, как он подъехал.

— Я приехал в карете, запряженной парой лошадей, — отвечал он, — Любой мог бы меня услышать. Но вы, я полагаю, не прислушивались? Вы были веселы и беззаботны, несмотря на то, что находитесь в доме своего заклятого врага и к тому же вам грозит смертная казнь! Я здесь уже достаточно давно и успел уладить ваши дела. Да-да, я сделал это, бог мне судья, сделал, даже не спросив объяснений по поводу сей заметки. Завещание подготовлено было раньше, теперь оно подписано, и ваш дядя ничего не знает о вашем последнем художестве. Вы спросите, почему? Да потому, что я не желал тревожить его на смертном одре; могло оказаться, что обвинение ложное, а кроме того, по мне уж лучше убийца, нежели шпион.

Да, спору нет, поверенный был на моей стороне, однако столь же бесспорно, что дурное расположение духа и тревога за исход всего предприятия побуждали его выражаться весьма неделикатно.

— Быть может, вам покажется, что я излишне чувствителен, — заговорил я, — но вы употребили одно слово…

— Я употребляю слова, которые точно определяют суть дела, сэр! — воскликнул он, хлопнув ладонью по газете. — Вот тут все написано черным по белому. И напрасно вы так спокойны: суда ведь еще не было и вас еще не оправдали. Это — скверное дело, оно дурно пахнет. Сейчас все это весьма некстати. Я отдал бы на отсечение собственную руку… вернее сказать, я выложил бы сотню фунтов, лишь бы не иметь к этому никакого касательства. Но при том, как все сложилось, нам надо действовать немедля. Выбора нет. Вам следует немедля покинуть Англию и отправиться во Францию, или в Голландию, или хоть на Мадагаскар.

— Я хотел бы сказать два слова.

— Ни единого звука, — возразил он. — Тут не о чем спорить. Все ясно как божий день. Вы умудрились поставить себя в такое чудовищное положение, что следует надеяться единственно на отсрочку разбирательства. Возможно, придет время, когда дело примет другой оборот. Но не сейчас, сейчас вам грозит виселица.

— Вы сильно заблуждаетесь, мистер Роумен, — сказал я. — Я вовсе не стремлюсь на скамью подсудимых. Напротив того, я не менее вас желаю отложить свое первое там появление. С другой стороны, я вовсе не намерен покинуть Англию: она чрезвычайно пришлась мне по вкусу. Я малый не промах, у меня хорошо подвешен язык, вполне приличный выговор, и благодаря дядюшкиному великодушию карманы полны денег. При столь удачном стечении обстоятельств странно было бы, ежели бы мистер Сент-Ив не обрел где-нибудь тихого пристанища, покуда власти тешат себя поисками Шандивера. Вы забываете, ничто не связует эти две личности.

— А вы забываете о своем кузене, — возразил Роумен. — Вот вам и связующее звено. Вот вам и ключ к загадке. Он-то знает, что Шандивер — это вы. — Роумен приставил ладонь к уху, словно прислушиваясь, и тут же воскликнул: — Пари держу, вот и он сам!

Со стороны подъездной аллеи донесся своеобразный звук — словно портной кинул штуку материи на стол и отрывает от нее кусок: то мчалась к дому карета четвериком. Слегка раздвинув шторы, мы увидели на пологом склоне холма огни фонарей, с каждым мгновением они становились все ярче.

— Да-а, — молвил Роумен, протирая стекло, чтобы лучше видеть. — Да-а, так гнать лошадей может только он, больше некому! Сыплет деньгами, дурак набитый! Швыряет золото каждому встречному и поперечному, лишь бы поскорей поспеть, а куда? В долговую яму, вот куда, а то и похуже — в уголовную тюрьму!

— Так вот он каков?! — спросил я, вглядываясь в фонари кареты, словно они могли открыть мне, что за человек мой кузен.

— Он таков, что иметь с ним дело опасно, — отвечал поверенный. — Для вас эти огни — грозный знак, будьте начеку. Да, вот заговорил о нем — и призадумался: какое почтение и трепет внушал он прежде, как был представителен! И как близка минута, когда он будет повержен во прах! Здесь никто его не любит, скорее, мы даже ненавидим его, и, однако, у меня такое чувство… вряд ли в мои лета это можно назвать состраданием… вернее сказать, не хочется погубить нечто столь огромное и живописное, словно бы это даже не человек, а огромная фарфоровая ваза или огромная картина, которой нет цены. Ага, вот этого я и ожидал! — прибавил Роумен, когда замерцали огни второй кареты. — Теперь уже нет никаких сомнений. Первая карета была подпись, вторая — росчерк. Две кареты, во второй следует багаж — он всегда велик числом и увесист — и один из лакеев: без лакея виконт не может шагу ступить.

— Вы все повторяете «огромный», — заметил я, — но вряд ли он такого уж крупного сложения.

— Нет, — отвечал поверенный, — он примерно вашего роста, я так и сказал портным и, как вижу, не ошибся. И, однако, он всюду и везде главенствует, у него во всем особенный размах, и своими каретами, скаковыми лошадьми, игрой в кости и уж не знаю, чем еще, он всю жизнь создает вокруг себя такой шум, что поневоле проникаешься к нему почтением. Мне кажется, когда комедия окончится и его запрут во Флитской тюрьме и больше некому будет поднимать в мире шум, кроме как Буонапарте, лорду Веллингтону да атаману Платову, — в подлунном мире станет куда тише и спокойнее. Но это к делу не относится, — прибавил Роумен с усилием и отворотился от окна. — Теперь мы под огнем, мистер Энн, как говорит ваш брат военный, и нам давно пора готовиться к бою. Виконт не должен вас видеть: это было бы губительно. Пока ему известно только, что вы на него похожи,