Чтение онлайн

— А на других участках что — хуже люди? — спросил кто-то из угла. Этот возглас словно послужил сигналом для всеобщего разговора.

Тачинский поднял руку.

— Тише! Продолжайте... — кивнул он Клемпарскому, когда шум утих, но тот смущенно переступил с ноги на ногу.

— Ну вот, все у меня.

Потом выступили многие, и все желали, чтобы цикличность испытывалась у них на участке... Только рабочие участка, которым руководил Геннадий, молчали, с хитрецой поглядывая на своего начальника.

Наконец, поднялся Геннадий.

— Наш участок справедливо считается трудным. Все знают, что на участке неважные горно-геологические условия, например, слабая, обрушивающаяся кровля. Быстрое прохождение горных выработок требует усиленного крепления. В почве встречаются валуны, поэтому чаще, чем на других участках, машинистам приходится менять зубки цепи бара... Потом обилие воды из соседних пластов, — Геннадий обвел взглядом присутствующих. — Кажется, кому-кому, а нам-то надо бы молчать и не проситься работать по цикличному графику. Но наша лава — комбайновая! Как это упускать из виду, когда цикличность и комбайн — это родные брат и сестра! Горняки участка разрешили мне от их имени заверить вас, что с работой по цикличному графику мы с честью справимся.

Сначала начали аплодировать рабочие его участка, затем — почти все присутствующие.'

— Значит, решили, что переходит на цикличный график работы участок Комлева? Одобряю... Я и сам метил этот участок в кандидаты... Ну, а теперь обсудим, как мы будем помогать ему...

И опять горячо заговорили горняки. Крепко досталось Зыкину и машинистам электровозов. Не оставили в стороне и главного механика Лихарева, когда разговор пошел о ремонтно-подготовительных работах. Тачинский с удивлением поглядывал на выступающих: он не ожидал, что обсуждение графика цикличности вызовет острую полемику, выльется в деловой разговор о работе участков шахты.

Были и такие рабочие, которые сомневались в необходимости графика.

— Вы говорите, что при цикличной работе будет две добычные смены, а одна подготовительная, — заявил Геннадию пожилой горняк Птушко, человек осторожный и расчетливый. — Но я одно не могу понять. Ведь в две смены никак больше угля не добудешь, чем в три... А вы говорите — подъем угледобычи.

— Но это же простая арифметика... Сколько простаивает у нас комбайн, когда ему готовят рабочее место или когда он неисправен?

— Ну... в день часа три-четыре...

— А если комбайн или врубовка стоит, не работает, вы тоже не работаете?

— Ну да... конечно, — охотно согласился Птушко.

— А когда переносят транспортер, вы тоже стоите?

— Стоим...

— Во время бурения — стоите?

— Ну да...

— Значит в три смены простоев набегает до 10—12 часов... А если переноску транспортера, подготовку рабочего места комбайну, бурение и другие мелкие работы объединить в одну смену, это займет восемь часов, не так ли?

— Пожалуй, так... — Птушко, нахмурив брови, с минуту подумал, а затем обрадованно сказал: — А и верно ведь... Смотри-ка ты, хорошо придумано... Где это придумали, у нас на шахте?

— Нет, это в Донбассе... — и Геннадий рассказал заинтересовавшемуся рабочему о рождении цикличной работы на донбассовских шахтах... После этого случая Птушко не только сам всегда горой стоял за цикличную работу, но Геннадию довелось даже услышать, как он агитировал за нее других.

...Поздно вечером, возвращаясь домой, Геннадий вдруг вспомнил, что не договорился, где встретится с Ниной. При приближении к дому Шалина сердце тревожно забилось: встретит ли он ее? Но опасения были напрасны: Нина сидела на скамейке у дома. Увидев Геннадия, она порывисто вскочила и подбежала к нему.

Петр Григорьевич был явно недоволен: его перевели из машинистов комбайна преподавателем в школу врубмашинистов.

— Это временное явление, — заверил Комлева главный инженер. — Пришлют нам из треста опытных преподавателей, и мы вас с радостью отправим обратно на участок.

Помолчав, он вкрадчиво добавил:

— И потом, чтобы вы на меня не были в обиде, сообщаю: вы назначены в школу непосредственно Клубенцовым. Это его личное распоряжение.

Комлев удивленно взглянул на Тачинского.

— Разве можно обижаться на вас... или на кого другого за это... Если, конечно, мой перевод очень нужен. Дело, видите ли, не в этом... Хотелось поработать в циклующейся лаве; мы уже все приготовления почти что завершили, намечен даже день циклования, а тут — на тебе — перевод... Пойду, поговорю с Иваном Павловичем.

У Клубенцова в кабинете было людно. Иван Павлович без людей жить не мог. Если кабинет почему-либо пустовал полчаса, начальник шахты шел в забой, находил там сотни мелких на первый взгляд дел, проверял лично, точно ли выполняются его распоряжения и как идет работа на труднейших участках шахты, беседовал с десятками горняков, одним подсказывал что-то, других сам со вниманием выслушивал. Вполне естественно, что уже вскоре в кабинет начальника шахты стали приходить люди, которых раньше и не видно было в шахтоуправлении. Можно было лишь удивляться, как быстро и уверенно притягивал к себе нужных людей Иван Павлович.

Когда зашел Комлев, Иван Павлович сразу заметил его и, прервав разговор с одним из горняков, подозвал Петра Григорьевича к себе.

— Я приблизительно уже знаю, Петр Григорьевич, зачем ты пришел ко мне... И очень хорошо сделал, что пришел.

— Ведь я пришел ссориться с вами, Иван Павлович, — улыбнулся Комлев. — Разве дело — переводить меня с участка, который через день-два будет работать по-новому?

Клубенцов устало улыбнулся:

— Ну, ничего Петр Григорьевич, ты не волнуйся. Ознакомься-ка лучше вот с этим документом.

Иван Павлович подал Комлеву письмо, на конверте которого было напечатано: «Министерство угольной промышленности». Писал заместитель министра.

Старый горняк взволнованно встал.

— Значит, об этом знают уже в Москве? — тихо сказал он, глядя прямо в глаза Клубенцову. И еле-слышно произнес: