Семья
Шрифт:
— Мишунчик! — обрадовалась мать. — А я супчик сварила!
Варить суп она не умела — вечно недосаливала. Мерлин сейчас не хотел с ней разбираться и пошел на кухню — разогреть суп. Она вышла следом — ей нравилось смотреть, как он ест. И, конечно, она увидела, как сын достает из рюкзака водку.
— Мишунчик!
— Что?
— Мишунчик!
— Мать, я взрослый человек!
И понеслось…
Все скопившееся недовольство Мерлин выплеснул в крике по случаю водки и собственной взрослости. Мать разревелась и ушла в закуток. Он налил в чайную чашку грамм пятьдесят, выпил единым духом и попробовал заесть супом. Но мать, которой сто раз было говорено про недосол, пересолила. Мерлин треснул кулаком по столу, полез в холодильник, нашел дешевую вареную колбасу, откусил прямо от мягкого розового цилиндра — сколько поместилось во рту.
Ему было скверно. Он понимал, что сорвался напрасно. Нужно было подождать с водкой — мать бы ушла в закуток, и тогда… Но, с другой стороны, увидеть свою вину в новом скандале он просто не мог. Мать же должна понимать, что взрослый сын, который сам зарабатывает себе на жизнь, имеет право выпить, когда пожелает и что пожелает! А она не понимала, и объяснить ей было невозможно, на нее действует только крик — крика она боится и прячется. Так рассуждал Мерлин, наливая еще водки в чашку.
Возможно, и Джимми на самом деле была такой — знающей толк только в своей работе, как мать, а дома называющей своего мужчину Маркунчиком, а другого — Витюнчиком, а третьего — Сашунчиком! Она перестала быть веселой девочкой в прикиде рокера — и простить ей это было совершенно невозможно. Чтобы на душе полегчало, потребовалась третья чашка. Потом он лег спать, и к рассвету ему поплохело — мутило, измучили безуспешные рвотные позывы, голова стала чугунная, и только в восемь утра он избавился от мерзкой отравы.
Мать слышала, как он бродит по квартире, но не окликнула — боялась. Он знал, что она слышит, знал также, что если ее позвать — она кинется на помощь страстно и бестолково. Но не позвал.
Потом он заснул.
Его разбудил Кузькин звонок. Учителя знали, что она дружит с Мерлином, и задали ей вопрос: твой охламон собирается хоть на последние деньки вернуться в школу и формально завершить учебный год? У них, учителей, была своя отчетность, и балбесы, которые вываливаются из учебного процесса, ее сильно портят.
Мерлин подумал — и решил доползти до школы. В самом деле, столько времени проболтаться без учебы — как-то неправильно. Он наметил этот поход на завтрашнее утро, понимая, что день лучше провести в постели: почитать книжку, послушать музыку, просто поспать. А вот завтра — начать что-то вроде новой жизни, где не будет «Беги-города». В конце концов, он там работал неофициально, Джимми платила ему из своего кошелька. Ну, поработал — и хватит. Все в жизни нужно испытать — и веселые дежурства на пунктах тоже, и мозговой штурм, когда за два часа надо придумать сценарий, и беготню по задворкам и крышам. Это было весело, да, и это кончилось.
Иногда он бывал отчаянным фантазером. Просыпался в душе какой-то лихой архитектор и выстраивал целую конструкцию светлого будущего: вот Мерлин открывает двадцатую по счету выставку своих фотографий, притом что в реальности ни одной путной еще нет, вот Мерлин на дорогущем велосипеде едет по прекрасной Франции, предварительно затарившись классным пивом в Германии. Сейчас образовалась новая композиция — договорившись с учителями по-хорошему, Мерлин сдает все пропущенные контрольные, отвечает на все вопросы, и вот он уже на вступительных экзаменах в институт (про необходимость высшего образования говорила не только Джимми, об этом и Лев Кириллович проповедовал), и вот он уже студент, в новой для себя тусовке, с новыми правилами и перспективами. Музыкальная тусовка перспектив не обещала, разве что гениальный Лесь мог куда-то пробиться, выпускать свои диски, и то — если за дело всерьез возьмется Кузька.
Видимо, он задремал, конструируя будущее, потому что телефонный звонок прервал совсем уж звездную эйфорию.
— Мерлин? Клашка заболел, чеши сюда живо! — приказала Джимми. — Без тебя не обойдемся! По дороге забеги в игрушечный магазин, возьми двадцать красных шариков, двадцать зеленых и двадцать желтых. Да — и кофе принеси, у нас кофе вдруг кончился!
Он хотел соврать, что болен, что помирает, но Джиммин голос пропал — спорить было не с кем.
Вот так и вышло, что он принял душ и пошел покупать воздушные шарики для новой игры.
В офисе, как всегда, было шумно и радостно. Мерлин, по дороге решивший, что принесет заказанное и смоется, не сумел уйти. Там же выяснилось, что делала Джимми на заброшенной базе отдыха. Она планировала устроить там последний пункт игры, к которому — гонка на скорость по ночным грунтовкам, а финал — ночной шашлык и пляски у костра. Такого она еще не затевала, для плясок требовались девчонки, как Мерлин подозревал — легкомысленные девчонки, и Нюшель, подруга Яна, уже звонила в студию, где учили танцу живота.
Странным было другое — что она не подошла и даже не окликнула.
Потом Лев Кириллович проверял на Мерлине поздравительные куплеты — смешно или не смешно. Потом девчонки натянули на него Клашкин заячий костюм, а Джимми поклялась, что говорить не придется, только прыгать по-кенгуриному, чтобы уши тряслись.
Поздравление заказал дядя жениха, поздравительной бригаде следовало выдвигаться в десять вечера, чтобы в одиннадцать уже быть в зале. Джимми поехала вместе с бригадой — она знала невесту и хотела, раз уж так вышло, поздравить ее лично.
Мерлин в заячьем образе вызвал у гостей гомерический хохот, а когда он принялся скакать рядом со Львом Кирилловичем в смокинге, то уже и смеяться никто не мог — только икать.
— Не знали мы всех твоих талантов, — сказала Джимми. — С меня — премия!
Бригаду не желали отпускать, и толстая тетка в парчовом платье, ведущая свадьбы, потребовала, чтобы поздравители сплясали вместе с гостями.
Танцевать Мерлин не умел. Ему было стыдно проделывать эти странные телодвижения, шевелить бедрами, трястись, стоя на одном месте, поворачиваться то так, то сяк. Однако его втянули в круг. Он старался двигаться поменьше, но Джимми, разыгравшись, встала прямо перед ним. Отплясывала она так, что начались овации.
Но, танцуя, она норовила поймать его взгляд.
Он это понял не сразу. И то, что во взгляде был не призыв, а вопрос, никак не мог уразуметь.
Потом Джимми вообще не обращала на него внимания, а сидела со старшим поколением и слушала, как мастерски травит анекдоты Лев Кириллович. Она не торопилась уводить поздравительную бригаду. Мерлин вылез из заячьего доспеха, чтобы не порвать его и не испачкать, упаковал белый комбинезон с пришитой ушастой шапкой в сумку и дальше не знал, куда себя девать. На столах было много всякой всячины, и он пристроился к блюду с баклажанными рулетиками.