Чтение онлайн

— А зачем пришел?

— Затем. Проведать. Мать говорит, иди к Косте, коров, говорит, дорофеевских пасет. Коров. Не нашел ничего другого.

— А чем тебе мои коровы не понравились?

— Они мне нравятся в котлетах и в молоке.

Братья, конечно, рады друг другу, но говорят так, что каждый старается поставить себя выше другого, достойней. Володя говорит с городского высока, а Костя с деревенского, с высока хозяйского, он тут хозяин, Володя — гость.

— Ничему тебя в армии не научили, — говорит Костя. — Небось, опять в город смотаешь, стрекулятор?

— А что я потерял в деревне? Что я забыл тут? Коров пасти? Пахать? Жрать водку с мужиками? Я человеком быть хочу.

— На асфальте? Человеком? Валяй.

— А ты с коровами лежишь тут и думаешь: все. И живешь, как корова, для себя: поела, поспала, опять поела — каждый день, всю жизнь.

— Корова не для себя живет, а для тебя, дурака, молоко дает, масло, мясо.

— Не она дает, а мы берем, она для себя живет, как и ты. Жить для себя человек не имеет права, человеку это не интересно. Кто для себя живет, ничего после себя не оставит, никакого следа, ни один человек не вспомнит о нем, кроме родственников, надо для людей жить, надо людям служить, народу, чтоб след оставить после себя. Настоящий человек…

— Ладно, настоящий человек…

— Да, настоящий человек должен иметь цель, стремиться…

— Ладно, говорю, бери вон кнут да коров ступай собери, видишь, расползлись.

— А чего это я побегу коров собирать?

— Бери кнут и беги.

— Что это? Что ты старшему брату приказываешь? — говорит Володя, но сам встает, брючки отряхивает.

— Какой ты старший? Стрекулятор городской. Гляди только глаза себе не высеки.

Володя фыркнул, но кнут взял, попытался хлопнуть им, а он чуть ли не километровой длины, пришлось пройти довольно далеко, чтобы кнут вытянулся в линию. Наконец Володя взмахнул кнутовищем, взлетел со свистом хлыст и концом сильно огрел его по спине. Взвизгнул Володя, подскочил на месте. Костя засмеялся.

Встал не спеша, подошел, взял кнут и почти без всяких усилий, ловким движением руки послал длиннющий кнут вперед, и грянул оглушительный выстрел.

— Понял?

— Понял, дай сюда.

Снова Володя делает одну за другой безуспешные попытки — не стреляет, хот» плачь.

— Ладно, — говорит Костя, — не пыжься, не получится, для этого голову на плечах надо иметь. Для людей жить собрался, а с кнутом обращаться не может. Так ступай, без кнута.

Володя бросил кнут, поплелся собирать коров. Костя вернулся на место, лег и закинул руки за голову, смотрит в небо на редкие воздушные корабли облаков.

Странно и непонятно устроен человек. Вот я лично считаю, что Володя прав. Никто не может в нашем свободном государстве заставить человека жить там, где он не желает. Почему, если он родился в деревне, то и должен всю жизнь прожить в деревне? Откуда тогда Ломоносовы появятся? Откуда взялся наш славный рабочий класс? Из деревни, все из той же деревни, из которой навсегда ушел и Володя. Понимаю, что он прав, а все симпатии почему-то на Костиной стороне. Именно с Костей вроде бы связана какая-то главная моя правда, он от этой зеленой земли, от этого неба, от этого благодатного летнего для, а Володя уводит меня куда-то в сторону, в душную утомительную суету, где важнее не быть, а казаться, где все захвачены бешеной погоней за текущим днем. Больше того, разумом понимаю: сельская жизнь должна же в конце концов перейти на индустриальные рельсы, и люди должны жить в современных условиях — на центральных усадьбах, в домах с городскими удобствами, работать па автоматизированных комплексах, и население деревни должно уменьшиться. Все знаю, разум мой радуется, а душа почему-то плачет. Знаю, что город ведет пас к прогрессу, он впереди, он запевала, а сердцу ближе идущая вслед за городом деревня, даже вот эта, отмирающая.

Вернулся Володя. Собрал коров и вернулся к Косте.

— Вовк, — говорит Костя, — ты вот оставайся дома, научу с кнутом обращаться.

— Нужен мне твой кнут.

— А где же ты следить собираешься?

— Чего-о?

— Ну след свой оставлять? В армии на тягачах чего-то возил, у нас тоже есть гусеничные, оставайся, человеком будешь.

— Хватит мне тягачей. Я по музыке пойду. Дружки у меня в артели работают, детали для пианино делают. Отдохну немного и поеду оформляться.

— Пианино делать? — издевается Костя,

— Да, пианино. Работа чистая, свои две сотни всегда буду иметь. И в городе, между прочим, не с коровами. Золотые ворога, музеи, театры, людей навалом. Город!

— Как же ты людям будешь служить, народу? След оставлять?

— Как? А вот соберу пианино, сто штук двести, а на них, кто понимает, конечно, играть будут музыку. Ты вообще-то знаешь, что это такое? Люди плачут, сам видел. И такие девахи играют… Между прочим, девчат навалом. А тут? Поглядеть не на кого.

— У пас Аля есть.

— Какая Аля?

— Такая. Тебе знать не положено.

— Да? Убил. Наповал. Да я в городе любую, на кого глаз положу, — все.

— Вот и валяй.

Костя снова откинулся на спину, руки за голову заложил, смотрит в небо. Молчат, О чем-то думают. Володя курит, дымок пускает. Потом все же опять спрашивает:

— Какая Аля?

Костя, не меняя позы, отговаривается:

— Это я так. Никакой Али нет.

— Приснилось, что ли?

— Приснилось.

И замолчали. Тихо.

Слышите, какая тишина стоит? В городе, например, и догадаться уже нельзя, что в мире может стоять такая тишина. Чибис крикнет над лугом — слышно. Пчелка перелетит с одного цветка на другой — слышно. Даже бархатный шепот бабочки, парящей над таволгой, улавливает ухо. И разговор воды с тальниковой веточкой, тихую речку нашу — и то слышно.

И вдруг — рев мотоциклов. С одного конца, с другого в деревню врываются мотоциклисты в шлемах, и одноглазые огни чертят ночную улицу. Вырываются с разных концов, но устремляются к одному и тому же месту: напротив конторы дом, где живет Аля. Окна в доме темны, Аля давно уже спит. Кто-то первым подъехал. Второй с ходу промчался мимо, третий — тоже мимо, они стараются по закоулкам переждать друг друга, каждый пытает счастье отдельно. Это женихи. Первый, кому удалось подлететь к дому Али, не выключая мотора, захлебывающегося на тихих оборотах, подходит к высокому окну, на носочках поднимается, стучит. В темном окне появляется мерцающее Алино лицо.

— Кто там?

— Аля, выйди на минутку.

— Зачем?

— Выйди, покатаемся.

— Ты откуда?

— Из Лухтонова.

— Там что, катать некого?

— Выйди, Аль.

Молчание.

— Открой окно, Аль.

— Комары налетят.

— Ну выйди, Аль.

— Езжай домой, спать людям не мешай, и мне спать надо, не мешай.

Лицо скрывается. Захлебывается мотор. Парень стучит в окно. Еще раз стучит. Никакого ответа. Садится, с ревом уезжает. Другие женихи, заглушив моторы, следят из укрытий, из-за углов. Минута, другая — и новый подкатывает. Стучит. Опять Алино лицо. Молча смотрит в окно, ждет. Парень еще раз стучит, Аля не отзывается, стоит у окна, парень снизу не видит ее.