Самурай
Шрифт:
— Опять тебе не повезло? — приветствовал он меня.
— Откуда вы знаете?
— Физиономия у тебя такая, перекошенная.
— Угу, лучше трёпка, чем часовая нотация. И ещё эта дурацкая экскурсия в тюрьму! Делать ему нечего.
— А что? Он тебя напугал?
— Не-а, — небрежно ответил я, — не так это страшно, как об этом говорят. А в шахту он меня, конечно, не поведёт.
— Я бы тебя сводил, но знаешь, сейчас момент уж больно неподходящий.
— Угу, я понимаю. А обвалы часто случаются?
— Нет, очень редко.
— Тогда почему? И прямо у всех над головами…
— Я не знаю.
— И хотите не знать дальше, — утвердительно заметил я. — Так, конечно, гораздо проще. Не беспокойтесь, я вас не выдам.
Я посмотрел ему в глаза и… провалился в Контакт. Нет, он меня не заставил, и я его тоже. Здесь — мы равны. Полная тьма, для того чтобы просто стоять и не падать, надо всё время помнить — земля под ногами. На меня нахлынул такой шквал чувств… Ужас, твёрдая решимость сохранить добычу, стремительно утекающее уважение к себе, желание сдаться, нежелание сдаться, и очень громко звучащая мысль: «Один выход есть всегда».
«Клавдий, — подумал я, — напоролся на собственный отравленный клинок».
«Потому что был дурак», — услышал я в ответ.
Ну уж нет, не поэтому — «Гамлета» я знаю почти наизусть.
«Рука тверда, дух черен, крепок яд,
Удобен миг, ничей не видит взгляд…» — Я остановился — предыдущий шквал чувств был просто слабым ветерком по сравнению с этим… У меня колени подогнулись — нельзя же эдак, стоя в сугробе…
«Замолчи!» — загремел он.
Что?! И не подумаю даже!
«…Я пал, чтоб встать. Какими же словами
Молиться тут? «Прости убийство мне»?
Нет, так нельзя. Я не вернул добычи.
При мне всё то, зачем я убивал…»
Я пропустил несколько строк — они были недостаточно страшными.
«…Не то
Там, наверху. Там в подлинности голой
Лежат деянъя наши, без прикрас…»
Тут он меня вытолкнул — мы равны. Я не могу заставить его слушать. Зрение постепенно вернулось ко мне — Рольяно стоял напротив и тяжело дышал, его шатало, а в руке уже был маленький бластер. Ну вот и всё. Сейчас от меня останется горстка пепла. Молчание длилось долго, и он избегал моего взгляда. Боялся. Я тоже. Зубы не стучали только потому, что были крепко сжаты, и это было все, на что меня хватило. Кого это я встретил?
Ну хватит трястись! Сейчас у нас будет второй раунд. Я сейчас поймаю твой взгляд, и мы ещё немного поговорим. Честно и откровенно. «Там в подлинности голой…». Если он не успеет выстрелить раньше.
У него изменилось выражение лица: стало такое спокойно-умиротворенное. Разве с таким видом стреляют? Он небрежно засунул бластер в карман теплой форменной куртки и ушёл со двора, как будто меня тут не было.
И что теперь будет? Я тоже повернулся и пошел в дом.
Летучие коты! Я заигрался! Импровизатор из провинциального театра. Если капитан Стромболи захочет на самом деле снять с меня шкуру, я даже протестовать не буду: мы с ним так не договаривались.
Нет ничего ужаснее безделья. Хм, часа три назад я тут заливал сам себе, что мне с самим собой не скучно.
Капитан Стромболи появился уже довольно поздно. В руках у него была небольшая коробочка и два конверта. Одно из писем было адресовано мне.
«Энрико! Я все время тебя обманывал. Остальное тебе расскажет дядя, я его об этом просил. Прощай. Когда-то командир второго батальона восьмого десантного полка Паоло Рольяно».
Почему-то мне не захотелось подержать в руках короля селенитов. Не сейчас. Позже.
После долгого молчания Стромболи сказал:
— За нами больше не наблюдают. Что ты с ним сделал?
Я покачал головой:
— Я обещал его не выдавать.
— Он мёртв.
— Я и ответил: я обещал его не выдавать. Как он это сделал?
— Из бластера.
— А что ты должен мне рассказать?
— Ты уже все знаешь. Мы верно догадались. Я получил свидетельские показания. А ты убил его наповал: напомнил боевому офицеру, что на свете существует честь.
— А себе? — уныло спросил я.
— Хм, ну если так… Тогда до отказа набиты честью святые пустынники, безгрешные просто потому, что никогда не встречали других людей. Они попадут в рай, ибо никому никогда не сделали ничего плохого. Только и хорошего тоже ничего не сделали.
— Да, я понял. Когда мы уезжаем?
— Сейчас. Иди откапывай камешки.
Домой мы вернулись поздно ночью. Селениты были положены в настоящий сейф. Слушать наши рассказы проф не стал, только скомандовал «Отбой по гарнизону», пообещав, что до утра не умрёт от любопытства.
Спал я до обеда. Когда выбрался из своей берлоги, первым, кого я увидел, был Виктор.
— Где ты был?
В этот момент к нам подошел проф.
— Э-э, — потянул я, — профессор, где я был? Проф удивленно поднял брови:
— Здесь.
— Здесь, — повторил я.
— Понятно, — озадаченно сказал Виктор.
— Позвони своим приятелям, пока они не решили, что тебя украли, и не составили спасательную команду, — предложил мне проф.
— Угу, — согласился я.
Ближе к вечеру я тихо сидел в кабинете, положив голову на сложенные на столе руки, и иногда дополнял рассказ капитана Стромболи. Объяснить, что же у меня с майором произошло, я толком так и не смог. Нет в этна-эсперанто слов для описания того, что происходит в Контакте.