Самоволка
Шрифт:
– Я слушаю, – с трудом выдавил из пересохшего горла Степан.
– В ваших действиях есть состав преступления. Нелегальное пребывание на территории Хеленгара, присвоение чужих служебных полномочий, вмешательство в действия воинских формирований… Все это подлежит рассмотрению в суде, который может вынести обвинительный приговор. Но у вас еще есть шанс спасти себя.
– Интересно, какой? – Степан нервно усмехнулся.
– Ваш брат вам уже сказал. Просто изложите, как все произошло. Объясните, что в эту историю вы были втянуты обманом. Что не знали об ответственности за подделку татуировки, да и подделывал ее ваш брат, а не вы лично. Вам даже не придется врать, ведь с точки зрения закона вы до сих пор – потеряшка.
– Кто?
– Потеряшка – человек, случайно прошедший сквозь Врата. У любого из вас есть выбор – остаться в Центруме на законных основаниях или вернуться домой навсегда. Лично вы можете просто уйти обратно, и никто про вас больше не вспомнит.
– Но для этого я должен дать показания против собственного брата?
– Что значит «против»? Вы должны рассказать правду, не более. Впрочем, для вас есть менее интересный вариант. Вы начнете говорить суду, что штабс-капитан не виноват, что он действовал по соображениям служебных интересов…
– Да, именно так я и хотел бы сказать!
– Ничего не выйдет. Добьетесь лишь того, что трибунал истолкует ваши показания как признак личной заинтересованности. И тогда из потеряшки вы превратитесь в соучастника…
– И меня тоже расстреляют?
– Вас – нет. Не столь высока степень вины. Думаю, вас сделают донором. Может быть, слышали про оливийских пиявок? Личинок посадят на ваше тело, и они будут тянуть из вас кровь. Все, что вы за день съедаете, они забирают себе. В конце концов вся ваша жизнь сводится к тому, чтобы кормить пиявок, и постепенно вы превращаетесь…
– Да знаю я! Слышал…
– Ну и отлично. Я все сказал. Вас отведут в камеру, вы там хорошо подумаете. Встретимся сегодня вечером… или даже утром. Коллегия прибудет завтра, не раньше обеда. Думайте!
Следователь хлопнул по коленям, сигнализируя об окончании разговора.
– Подождите! – сказал Степан. – А можно мне перед этим поговорить с братом?
Полковник задумался, но ненадолго.
– А почему бы и нет? Он только подтвердит мои слова.
– Борька, что ж нам с тобой делать…
Степан замер у двери грязной темной комнатушки, наскоро переделанной в тюремную камеру. Брат был в другом углу, он лежал на плоском мешке с соломой и смотрел в крошечное, заросшее травой окошко под потолком.
Сначала он не двигался, словно уснул или просто полностью обессилел. Наконец зашевелился, присел.
– Давай сюда. – Он хлопнул по мешку. – Другой мебели нет.
Степан подошел, опустился рядом. В полумраке он видел очертания лица Бориса. Тот был совсем не похож на себя. Из него словно выпустили воздух.
Послышалось приглушенное бряцанье, и Степан увидел, что Борис пристегнут наручниками к кольцу в стене камеры.
– Что будем делать?
– А что тут делать… – нехотя проговорил Борис. – Делай, что должен. Тебе ведь все объяснили?
– Ты понимаешь, что ты говоришь? Мне сказали, что тебя казнят…
– Правильно сказали… Обидно, конечно. Лучше бы от пули «контрабаса» в степи лечь, а вот так, с позором, – не хочу…
– Борька, должен быть выход. Ну, не мне тебя учить. Ты здесь все знаешь, понимаешь все расклады – ты сам должен что-то придумать. Я тебе не советчик. Думай!
– Нечего думать… – покачал головой Борис. – От меня не отстанут. Я же теперь фигура политическая. Им нужен виноватый в провале операция. Тут – я, очень кстати…
– Постой! Может быть, тебе просто сбежать? Ты ведь можешь как-то перемещаться между пространствами, ты ведь как-то сюда попал?
– Не могу, Степа, – грустно усмехнулся брат. – В том-то и дело, что я этого не умею. Если б мог – меня бы по-другому охраняли. Да и бесполезно это – бежать. Захотят – найдут где угодно, и на Земле тоже. Ну – будут пограничники судить, а не аборигены… на приговоре не скажется.
Голос его был слабым, прерывистым. Он говорил без всякого интереса, без эмоций, словно отрабатывал программу.
– Боря, так нельзя. Ты собираешься сидеть и ждать, пока тебя расстреляют.
– Ну, во-первых, не расстреляют, а повесят скорее всего. Причем под барабаны, на какой-нибудь из площадей Ривы. А во-вторых… да, сидеть и ждать. Я сегодня открыл, что умирать не так уж и страшно. Есть вещи похуже…
– Замолчи! – процедил Степан. – Нет ничего хуже. Я не смогу спокойно смотреть, как тебя приговаривают к виселице. И эти чертовы показания я дать не смогу, просто не смогу физически, понимаешь? Язык не повернется!
– Повернется, Степа. Должен повернуться. Хотя бы ради меня. Мне не хочется висеть в петле и думать, что тебя тоже накажут за мои грехи. Я бы предпочел уйти на небо с чистым сердцем.
– Какие грехи? Ты же сам говорил, что никого не предал!
– Жизнь была длинная, Степа. Всякое случалось.
– Мне говорили про какие-то преступления, про досье… Я думал, просто шьют дело.
– Сложный вопрос. Мы прибываем сюда не родине-матушке служить, а зарабатывать деньги. И зарабатываем их в силу своих возможностей. У меня возможности хорошие были. Крутился, как мог. Одним помогал, другим мешал – и со всех имел скромные подарки судьбы. Да все погранцы что-то берут, это не тайна. До поры до времени это считалось незначительным нарушением служебного распорядка. Но то время кончилось. Теперь припомнят все и раздуют до небес. Правда уже никого не интересует. Я списан, как расходный материал, на меня не действуют ни их законы, ни их совесть.
– Боря… – Степан схватил его за рукав и заговорил шепотом. – Попробуем бежать? Сейчас мне откроют дверь, и я нападу на часового. Захвачу оружие, открою наручники, а потом как-нибудь прорвемся, а?
Борис фыркнул.
– Ты действительно хочешь мне помочь, Степа?
– Зачем это спрашивать?!
– Тогда помоги мне. Сделай то, что они от тебя требуют. А потом спокойно вернись домой – к жене и детям. Это единственное, что реально в твоих силах. Большего ты для меня не сделаешь. Просто поверь и смирись.