Чтение онлайн

Со-трудники мы с ним. А что?.. Разве я-то сам не “бесхвостый”?

“Бесхвостый”! Есть, есть такая изначальная отмеченность печатью неудачи. Да, но ведь так можно все что угодно этим оправдать.

Конечно, можно. А я что делаю?”

Подвез он меня до Кривого переулка, иду и думаю: “Ну это надо, а?! В кои веки решился познакомиться, дама ко мне должна прийти, а я… В душе – полный раздрызг. Может, позвонить, причину какую-нибудь выдумать, чтобы не приходила. А то еще все испорчу с первого раза.

Или – испорчу тем, что отменю?”

Пришел домой, мету я веничком в направлении двери щелистый свой пол, а в голову опять то же самое лезет: женушка моя – проклятие мое вечное, с ее-то интуицией, наверняка именно сегодня заявится без спросу, без предупреждения. Швырнул веник в угол. Убить, что ли, ее?

Убью – и тогда все наладится? В общем, мандраж чистейший на душе, как говаривали в пору моей юности. Достал из холодильника шампанское, чтобы не переморозилось. Мельком проверил, на месте ли мумия героя-таракана. Улыбнулся про себя – ну прямо талисман мой стал. И юмор мой внутренний уже было начал выравнивать душевное состояние, как вдруг опять пошло-поехало: а жена моя умеет шампанское правильно открывать, поставит бутылочку углом, пробку покрутит, газ потихонечку выпустит – и бежит, пенится вино в бокалы, под самый край, под самый край и никогда ведь не переливается, никогда. Интересно, какой кавказский прелюбодей-романтик научил мою благоверную этому? А у меня, когда берусь за бутылку, половина шампанского на столе, другая на стене. А как ее убить? Как, чтоб красиво вышло? Чтоб не было так, как у меня с шампанским получается, чтобы я потом не ходил не протирал стены мокрой тряпочкой.

Замелькали очень живенько картинки в голове на эту “успокоительную” тему. Причем снятые будто бы скрытой камерой, как в передаче

“Совершенно секретно” по телеку, с самоподслушиванием, проверкой: а сможешь, Коля?.. а решишься?.. не жалко родную бабу будет? Ты ведь и сам, Коленька, без большой пользы небо коптишь и землю топчешь. Ты -

“бесхвостый”, сотрудник Семеныча.

Пробудился телефон. Трезвонит раздражающей совковой “звонилкой”.

Ну думаю, если это она – я ей выдам! И сразу же себя осекаю, самоиронизирую: “Что ты выдашь?! Что ты можешь?.. Нахамить – и все.

А ведь убить (нет, не зря, наверное, криминал пользуется словечком

“замочить”, насколько проще сразу все становится), убить, поди, слабо тебе?” И состояние мое таково, что я даже на несколько мгновений трубку попридержал. Поднял и слышу:

– Это вы?! – “Ну что за глупая привычка,- думаю,- у нее. Быть может, в коммуналках нажилась?” – Вы меня очень извините, сегодня, знаете, никак не получится, у дочки в школе… Можно ли нам на завтра все перенести?

Потом она стала что-то говорить про настроение, про то, что день у нее с самого начала не так пошел: “Представляете, я всегда ставлю два будильника, один механический, другой электронный, и все равно проспала, опоздала на работу на целых сорок минут!”

Про себя думаю: хорошо, что вообще позвонила, предупредила.

– Да,- говорю,- давайте перенесем.- На душе даже некоторое облегчение.

А через полчаса примерно звонит жена. То да се… “Как поживаешь?” В ответ на мой холодный тон она растерялась, запошлила – как поживает-де ее “вежливенький подопечный”? Я ей: “Ты же знаешь, как я люблю пошлятину из твоих уст!” Так эта шлендра насчет “уст” не постеснялась проехаться и еще добавила что-то о “вежливости” послушного подопечного. Ну я тут, конечно, выдал ей! Не потому, что разозлился, а чтобы вдруг еще не заявилась завтра самостийно. Ее ведь если попросить не приходить, так она специально заявится да еще сцену закатит. С нее вполне станется!

Ой, и суета же с этим полом противоположным! А если вдуматься, представить, что это все не нам нужно, “не удовольствия скотского ради, а токмо рода человеческого продолжения для”, то можно и скопцов понять. Только, конечно, не в студенческие годы; вот в отроческие, в первую половину юношеских – да: в ту пору заложенная в нас программа изнутри давит со страшной силой, а что делать и куда деть эту гиперсексуальность, как подступиться к воплощению, неведомо. Потом на графике идет высокое плато с более-менее равномерными всплесками женитьб, романов, курортных приключений и случайных адюльтеров – одним словом, “эпоха великих сексуальных открытий”. А потом…

Вика пришла в воскресенье.

Я увидел ее еще из окна кухни. Когда она успела из полусапожек-грязеступов переобуться в туфельки на высоченных каблуках, не знаю. Наверное, прямо после той лужи и грязюки, что возле телефонной будки в конце Кривого переулка. Видно, как раз в этой будке и сменила обувь. Но так или иначе, а к моему дому подошла уже при полном при параде, и это хорошо, ибо означает, что она не очень в себе уверена, в визите заинтересована, ну и так далее… А ножки у нее красивые. И подъем высокий. И щиколотки сухие. Вроде бы все в меру, все на своих местах. А это очень важно для мужика моего возраста. Да, приходится признать. А что?..

Я перед ней галантно распахнул дверь, не дав ей постучать. (Эдакая маленькая награда за смену обуви, за явную заинтересованность в визите, ведь, что ни говори, лестно.)

– Пра-шю!

Она вошла чуть-чуть смущенная, не знаю, искренне иль деланно.

В подслеповатом освещении моей прихожей она мне показалась даже не то что моложавой, нет, даже совсем еще молоденькой!

Снимая с ее плеч пальто, я вдохнул тонкий цитрусовый рай каких-то, видно, неплохих духов. Как ящерка из своей верхней шкурки выскользнув (“шкурка”, надо сказать, не очень-то роскошная, так себе

– что-то плащично-легонькое на подстежке), гостья оборотилась к зеркалу поправить волосы; поймала там мой взгляд, мгновение помедлила и подмигнула мне. Не знаю точно, как можно было этот знак расшифровать, но некое обещание в нем сквозило. И я, как Шарик, попавший на квартиру к профессору Преображенскому, подумал:

“Повезло… Эк вот повезло мне!” А когда мы вошли в комнату, под яркий свет пусть и запыленных, но все-таки четырех лампочек нашей старорежимной, бронзовой люстры, я понял наконец, какой же я дурак и

КАК же мне, дураку этакому, повезло на самом деле.

“Ну, кушай,- приказал я себе, закуривая,- теперь уж ешь до конца, расхлебывай!”

А дело все в том, что при свете Вика рассмотрела мои шестьдесят с хвостиком. Ведь не было уже рассветных сумерек и полумрака, как в прихожей. Открытие моей позорной тайны, о которой, как то ни покажется странным, я и сам порой частенько забываю, читалось на ее лице в непроизвольно расширившихся вдруг глазах, в отвисшей на мгновение – на одно лишь мгновение – губе, полной, чувственной… Но все это действительно длилось не более мгновения, и вскоре гостья моя уже заговорила своим обворожительным альтовым голосом. Она говорила оживленно и по-молодому многословно, при этом поглядывая не на меня, собеседника, а почему-то на мой книжный шкаф, стоявший в головах продавленной тахты.