Самец взъерошенный
Шрифт:
Пугио потянула на себя одну из дверей каменного барака, и мы оказались в просторной комнате – метров тридцати, если считать по-нашему. Высокие потолки, вернее, просто стены – вверху лишь почерневшие балки. Из узких и высоких – не достать! – окошек падает тусклый свет. Под одним из них в очаге тлеют угли. Над ними повис закопченный котел. У стены справа – деревянные нары с матрасами и подушками. В стороне одна-единственная деревянная койка – место начальника, как следует понимать. У противоположной от нар стене – стол и две лавки. Вот и вся мебель – ни тумбочек, ни шкафов. Последние заменяют вбитые в стену крюки, на которых висят шлемы, доспехи и мечи. Скутумы и пилумы просто свалили в углу. Теперь ясно, почему в казармах так много дверей. Каждое отделение, оно же контуберний, живет наособицу.
Увлекшись обозрением комнаты, я забыл об ее обитателях. А они стояли и пялились на меня. Я присмотрелся. Все примерно одного возраста – лет двадцати. Впрочем, как я успел убедиться, внешность женщин в Паксе обманчива. На вид взрослая, а разобраться – соплюшка. Девчонки в контубернии, к слову, попались довольно симпатичные. Вита говорила, что некрасивых в преторианки не берут – они же подвизаются при дворцах. Но по-настоящему хороша была только Пугио, я это только сейчас разглядел. Овальное личико с правильными чертами, большие глаза цвета спелой вишни под густыми ресницами… Вчера эти глазки высматривали, как ловчее в меня ножик воткнуть…
– Аве! – поздоровался я.
Мне не ответили. Подумав, я свалил скутум и пилум в общую кучу, стащил и пристроил на крюк шлем и лорику. Освободившись от надоевшего железа, поднял мешок и подошел к столу.
Человек я запасливый, поэтому затарился от души. Кувшин вина объемом в полмодия – это больше четырех литров по-нашему, копченый окорок, жареные каплуны, хлеб, сыр, разнообразная зелень… Я выкладывал все это на стол, кожей ощущая, как по комнате разливается напряжение. Чего это они? Не нравится?
– Вот! – сказал, бросив пустой мешок к стене. – Угощайтесь!
Никто не двинулся с места. Я подумал, взял окорок и, вытащив из ножен кинжал, рубанул. Огромный кус ветчины свалился на стол.
– Кто же так режет! – завопила здоровенная преторианка, бросаясь к столу. У меня мигом экспроприировали кинжал и принялись строгать им мясо. Следом налетели другие. Замелькали ножи и руки. Ветчина, сыр и прочие вкусности стали превращаться в ломти, которые тут же раскладывали по мискам. Работы у меня не стало, и я отошел в сторонку.
Я знала, что меня накажут. Мать ко мне вообще строга: не хочет, чтобы в когорте думали, что делает дочке поблажки. Но в этот раз я опасалась, что меня прибьют.
– Курица безголовая! – орала мать, топая ногами. – Мало того, что, пьяная, подралась с мужчиной, так еще додумалась вызвать его на поединок! Наверное, мечтала зарезать лупу перед трибунами? За то, что не захотел с тобой спать? Так знай: этот Игрр не лупа. По пути в Рому он убил с десяток сарм, зарубив их в одном бою. Я сколько живу, такого не помню. За этот подвиг наградили его дубовым венком. Сколько ты знаешь преторианок, удостоенных такой чести? Если Игрр тебя убьет, я даже слезинки не пророню! Так и знай!
Из-за этих слов я заупрямилась и не согласилась отказаться от поединка, когда принцепс это предложила. Хотела доказать матери, что я чего-то стою. В результате вышло что вышло. Пришлый перехитрил меня, прикинувшись неумелым. Я выбила его меч и погналась, а он ловко свалил меня и пережал жилу на шее. Лучше бы убил! Когда я очнулась и встала, извалянная в песке, вся Рома могла видеть: перед ней та самая безмозглая курица…
Весь следующий день я не подымала глаз. А вечером… Увидев рядом с матерью Игрра, я поначалу не поняла, зачем он притащился и почему напялил форму преторианца. И тут мать объявила… Ахнула вся центурия. Он что – больной? Нечем больше заняться? Зачем такому красавчику служить? И тут меня вызвали… Мать хорошо все продумала. В нашей центурии только мой контуберний не полный, поэтому внешне выглядело пристойно: где вакансия, туда и определили новобранца. Но на самом деле – тонкая месть. Вакансии есть и в других центуриях…
Я вела Игрра к себе, ловя насмешливые взгляды преторианок. «Ага! – наверное, думали они. – Вчера пришлый отшлепал Пугио, и той это понравилось. Теперь будут забавляться!» Из-за этого я вела себя грубо: не представила Игрра девочкам и не познакомила его с ними. Пусть знает! Не в лупанарий пришел!
Игрр, однако, не растерялся. Поприветствовал всех, снял вооружение и принялся выкладывать на стол гостинцы. Девочки обомлели. Этого мужчину хотели убить, а он натащил столько вкусного! Одуряющие запахи поплыли по комнате, и я ощутила, как заурчало в желудке. Не только у меня. Воробышек громко сглотнула и цыкнула зубом. Пришлый предложил угощаться, а мы стояли, не в силах поверить. Он это всерьез?
Игрр откромсал кус окорока (свеженького, по срезу видно), и тут Воробышек не выдержала. Подлетела и выхватила у пришлого кинжал. Следом рванулись другие. В считанные мгновения все было порезано, разложено, и за столом воцарился хруст и чавканье. На пришлого никто не смотрел. А тот, откупорив кувшин с вином, стал разливать его в чаши.
– Водой разбавь! – заметила я. – Как раз согрелась.
Он сходил к очагу, притащил котел и послушно добавил воды в чаши. Восемь рук схватили их и опрокинули ароматную жидкость в голодные глотки. Гм-м! На вино он тоже не поскупился. Игрр налил нам снова. И только тут я заметила, что он стоит возле нас, словно служанка в харчевне.
– Садись! – указала на лавку. – Поешь! Сами нальем.
Он кивнул и подчинился. Ел он, как я заметила, мало: пощипал сыра с хлебом, пожевал ломтик ветчины, обглодал крылышко каплуна. Зато девочки жрали. Воробышек после того, как ветчина кончилась, схватила оставшуюся кость и стала с урчанием ее обгладывать. А что вы хотите? Преторианки постоянно голодные. Хорошо поесть им удается нечасто. Только за пределами лагеря, если есть на это деньги, или дома. Но в Рому нас отпускают редко…
Еды в мешке Игрра оказалось много, но мы умяли все, даже крошки подобрали. Сама не поверила, когда увидела пустой стол. Осоловели так, что тяжело было подняться. Сидели, поглядывая на пришлого. А он положил ладонь себе на грудь.
– Меня зовут Игрр. Тебя, – он указал на меня, – я знаю: Лиона. А остальные?
– Говори мне Пугио, – поправила я. – У нас принято обращаться по прозвищам. Это Воробышек. Рядом с ней – Ворон, дальше – Череп, с краю – Бычок. Остальные – Пестик, Лошадка и Заноза…
Игрр, слушая представление, улыбался. Для посторонних это всегда так. Прозвища в когорте необычные. Та же Воробышек, к примеру, выше каждой из нас на голову. Ворон – беленькая, у Черепа круглое личико с ямочками на обеих щеках. Бычок – самая маленькая и худенькая в контубернии. И самая молоденькая, к слову – ей всего пятнадцать. Мне на три года больше.