С нами бот
Шрифт:
Женщины приметливы. Движение мое было мигом уловлено и, разумеется, превратно истолковано.
– Желудок? – встревоженно спросила Ева.
«Да нет, просто пузо зачесалось», – хотел соврать я, но тут зажглось: «Давай сменим тему».
– Давай сменим тему, – предложил я.
– Давай, – сказала она и огляделась. Под сенью акации располагалась пустая скамья. – Сядем, покурим, все перетрем…
«Перетрем» – возникло перед глазами. Словцо это, надо полагать, бот узнавал в любой сколь угодно сложной конструкции и немедля повторял.
– Перетрем, – согласился я.
Присели под сенью, достали курево. Я твердо решил в беседу Евы с ботом не соваться, то есть неукоснительно придерживаться рекомендованных ответов, как бы дико они ни звучали.
Ева выкурила свою длинную тонкую сигарету почти до фильтра, а я так ничего и не услышал. Интересная ситуация. Вся вживленная и вставленная в меня машинерия – род автоответчика. А если не на что отвечать, тогда как?
Стоило об этом подумать, зажглась строка: «Возникли проблемы?»
Слава боту! Выходит, он и на паузы реагирует.
– Возникли проблемы? – осведомился я.
– Нет. – Она погасила фильтр о торец бруса и закурила новую. – Но определенные сложности есть.
«А конкретно?»
– А конкретно? – спросил я, почесав под рубашкой пузо и включив попутно полную распечатку. Из нездорового любопытства.
– Конкретно… – Ева разомкнула губы, выпуская змеистый дым.
– Кому ни попадя я, видишь ли, отдел по работе с партнерами не поручу. Я имею в виду: чужому человеку…
«Конкретно, – побежала строчка, – коммуне попа-де (?) я в виде шли отдел по работе спорт (нрзбр) поручу…»
Ну и произношение у моей женушки! А я как-то раньше и не замечал…
– А ты, Ленчик, уже небось возомнил, – не без язвительности продолжала Артамоновна, – что я тащу тебя в фирму исключительно из-за твоих выдающихся способностей?
Я зачарованно следил, как, нервно подергиваясь, удлиняется строка отшифровки: «Отылёньчик (?) у Жени б ось (?) ВАЗом Нил…»
Как же он отреагирует?
«Из спортивного интереса».
Черт побери! Ну вот с какого потолка он это взял? Хотя… Там же в распечатке предыдущей фразы мелькнуло слово «спорт». Потрясающе!
– Из спортивного интереса. – С каменным лицом я сделал последнюю затяжку и выбросил окурок.
– Где-то даже и из спортивного, – вынуждена была признать она.
– Понимаешь, мне надоело смотреть на твое безделье…
Серьезный разговор растянулся минут на пятнадцать, и в течение этих пятнадцати минут, непрерывно читая невообразимую жуткую абракадабру, я, клянусь, не улыбнулся ни разу. И дело не в самообладании, которого у меня, кстати, нет вообще. Просто мне было не до смеха. Если раньше происходящее напоминало анекдот, то теперь оно принимало черты жестокой притчи.
Наконец Ева объявила, что надо еще все как следует взвесить, прикинуть, и, с неожиданной нежностью поцеловав меня в щеку, удалилась.
Видимо, была приятно удивлена тем, что я, оказывается, способен иногда говорить по-человечески. Без обычных своих приколов и закидонов.
Подходя ко второй хирургии, неожиданно стал единственным свидетелем еще более потрясающей сценки. Вернее, свидетелей вокруг хватало, просто никто из них не замечал, что сценка-то именно потрясающая. Я и сам это понял не сразу. Три женщины в больничных халатиках стояли кружком под акацией и беседовали. Однако что-то в их беседе было не так. Я замедлил шаг насколько мог. И наконец сообразил. Все три говорили одновременно. Что никто никого не слушал – чепуха. Но тут даже не ждали, когда собеседница сделает паузу!
– Олжас Умерович, у вас ни разу не возникало ощущения, что вокруг одни боты? – горестно спросил я, присаживаясь на краешек стоматологического кресла.
Он внимательно на меня посмотрел.
– Что-нибудь случилось?
А я вдруг представил, как в его контактных линзах сначала бежит отшифровка моего вопроса: «Ал жаз (?) умер, а ВИЧ…» – после чего вспыхивает ни к чему не обязывающее: «Что-нибудь случилось?»
– Выписывают меня завтра, – сказал я. – Так что видеться теперь будем пореже.
– Да, это грустно, – признал он. – А почему вокруг одни боты?
– Олжас Умерович! Вы в курсе вообще, что автопилот не воспринимает членораздельной речи?
– А она членораздельна? – осторожно осведомился он.
– Ну, если на слух, то… пожалуй, да.
– Это только кажется, – успокоил он. – На слух! Думаешь, с тобой говорят членораздельно? Это ты их слышишь членораздельно! Какая-такая у них речь на самом деле, ты не знаешь. А бот – что бот? Бот – машина. Ему без разницы. Что слышит, то и пишет…
– Но это же ужасно!
– А что не ужасно? – меланхолически отозвалась глыба в белом халате. – Все ужасно. Что ж теперь, застрелиться и не жить?
– Тоже выход… – уныло согласился я.
Он встревожился. Даже из-за стола восстал.
– Э! – предостерегающе произнес он. – А вот этого не надо. Ты нам тут статистику не порть. Среди наших клиентов еще ни одного самоубийцы не было… Коньяк будешь?
– Буду, – сказал я.
Как он ухитрялся при таких размерах передвигаться в крохотном своем кабинетике, ничего при этом не сворачивая и не обрушивая, до сих пор представляется мне загадкой. Олжас Умерович замкнул дверь, поставил на стол две рюмки, после чего взял со стеллажа колбу с прозрачно-коричневым содержимым. В содержимом проскакивали золотистые искорки.
– Разливной, – пояснил он. – С завода.
– С нашего?
– Зачем с нашего? Тираспольский «Квинт». Настоящий. Друзья контрабандой привозят.
И, похоже, не соврал. Коньячок оказался дивный. И рюмка солидная.
– Олжас Умерович, – начал я в тоске. – Вы серьезно полагаете, что смысл речи больше зависит от того, кто…
– Конечно! – вскричал он, даже не дав досказать. – Ты думаешь, зачем с тобой говорят? Чтобы тебя услышать? С тобой говорят, чтобы себя услышать! Не знал, да?
– Знал, но…