Чтение онлайн

– Почему сей монах мне своего лица не кажет?
– спросил, казалось, грозно Аскольд, как только оправился от замешательства и понял, что сломил, стоптал тщеславное самолюбование Фотия, ибо увидел в его взгляде растерянность.
– Кто здесь должен диктовать условия: я или ты? Развернувшись всем корпусом - к патриарху и ещё раз внимательно вглядевшись в его узкое, серое лицо и поняв, что перед ним не Игнатий, на сей раз действительно гневно спросил Аскольд.

Фотий замялся. Не ожидавший такого поворота дела, он чувствовал, что своим великолепием совсем не сразил Язычника, а, напротив. Язычник поразил его своей чисто мужской красотой: начищенный до блеска серебряный шлем, мелкая кольчуга, плотно облегавшая могучий, высокий торс черноволосого волоха, и булатный меч со строгим поясным набором делали Аскольда великолепным витязем. Фотий понял, что Игнатий был прав, когда в скупых чертах очень точно охарактеризовал того, кто почти поднял Царьград на копье. "Будь у этого Язычника больше камнемётных машин и черепах, он бы давно превратил великую столицу мира в руины, - лихорадочно пронеслось в голове у патриарха Византии и застучало в висках: - Не раскрывать же ему Михаила!"

– Ежели этот монах не откроет лик свой и не назовёт имя своё, я выброшу его в море!
– повелительно изрёк Аскольд и яро глянул в глаза Фотия.

Фотий понял, что Язычник так и поступит, но решился схитрить.

– Посмотри, великолепный витязь и государь города Киева, какие дары прислали тебе жители нашей страны, - елейным голосом проговорил он, сойдя с мостка и уступив место группе монахов, несущих на носилках золочёные ткани, паволоки, драгоценности и восточные сладости.

Но Аскольд не клюнул на уловку патриарха, хотя был глубоко тронут неожиданно сладостным обращением к себе.

– Не старайся одурить меня, христианский вождь, - зло отрезал Аскольд и, ткнув пальцем в сторону кормы своего струга, резко бросил: - Дары - туда! Имя!
– круто повернувшись снова в сторону монаха-стоика, крикнул Аскольд и грозно предупредил: - Последний раз спрашиваю!
– Он положил свои могучие руки на плечи дрожащего от страха монаха и нащупал его тощую шею.

– Отпусти его!
– вскричал в ужасе Фотий и, заикаясь, пролепетал: Это… это наш царь, Михаил Третий! Он… захотел сам посмотреть на того, кто… так безжалостно разоряет и губит его страну.

Аскольд разжал пальцы и опустил руки, мгновенно ощутив пот на всей спине.

– Царь?!
– шёпотом переспросил он, но в следующее мгновение вслух, погромче, рассудил: - Значит, ему можно на меня смотреть, а мне нельзя созерцать его царствующую особу? Зачем вы сюда прибыли? Показать мне своё пренебрежение? Доказать мне, грязному язычнику, как высоко стоят христианские правители?! Да я знаю, какие вы деятели!
– Аскольд засмеялся и заглянул в лицо Михаила III: - Значит, ты царь?

Монах, не раскрывая лица, едва кивнул головой.

– Значит, гонец эпарха Орифы достиг тебя на Чёрной речке в Каппадокии и притащил тебя, царя, сюда, посмотреть, что стало с твоей столицей, пока ты спасал своё личное имение от павликиан? [94]– смеясь, спросил Аскольд, небрежно тронув пальцем капюшон плаща Михаила.

Монах, так и не открыв лица, низко склонил голову.

– Чего вы от меня хотите?
– снова, смеясь, спросил Аскольд.
– Но только… правду извольте глаголить! Ложью питайте свою паству!
– с горечью вдруг потребовал Аскольд и хмуро уставился на Фотия.

Патриарх оглядел ещё раз сосредоточенного, грозного Аскольда, его могучее окружение: рыжеволосого крепыша - сподвижника Дира, великолепно держащегося меченосца Глена, богатыря Мути, телохранителей великанов и поклонился Аскольду.

Затем он глянул на Исидора, своего первого монаха, молча, но внимательно наблюдавшего за всеми событиями встречи на высшем уровне, и слегка кивнул ему. Тот вытащил из-под полы своего плаща сосуд со священной водой и изящной метёлочкой из душистых трав и передал всё это патриарху. Фотий медленно и важно обмакнул метёлочку в святой воде и окропил ею струг, на котором проходила столь замечательная встреча, и всех её участников.

Аскольд, не ожидавший такого этапа в церемониале встречи, невольно стряхнул с себя капельки святой воды.

Фотий заметил его брезгливый жест, но смолчал: сейчас главное - не мелочные обиды, а, напротив, возвышение Язычника. И Фотий постарался. В важной позе он попытался величаво стоять в центре струга Аскольда и держать красную речь.

Аскольд исподлобья смотрел на Фотия, говорившего величаво, но с явной печалью в голосе.

– …От ужаса и страха разрываются сердца наших жителей, которые видят, как твои воины без устали держат перед стенами города на вытянутых руках твоих ударных ратников, а те постоянно разоряют и жгут их селения. Наши крестьяне уже две недели не сеют и не пашут, а это грозит голодом всему городу. Наши ремесленники и торговцы не ведут торгов, а это грозит разорением казны государства. Смилуйся над нами, великолепный государь Киева!
– проговорил Фотий и склонил голову перед Мудрым Язычником.
– Прими от нас дары, выслушай притчу о нашем Боге, внемли мудрости его завета и оставь с миром нашу столицу! Пусть гордое и смелое сердце твоё впустит в себя милость к врагу своему, и благодаря этому великодушию сила твоя и войска твоего никогда не будут иссякать!

Аскольд вздрогнул. Да, именно эти слова он слышал нынче во сне. Да, именно любви ко врагу своему требовал от него странный облачный Бог-патриарх. Что это? Наваждение? Внушение? Или… Божье пророчество? Но какого бога - это пророчество?

– Подожди, Фотий, - хмуро прервал патриарха Аскольд.
– Как ты относишься к учению павликиан?
– в лоб, не раздумывая, спросил Аскольд о том, что волновало его сейчас больше всего.
– Ведь ты меня хочешь обратить в вашу веру, так? Смотри, лишние кресты принесли твои монахи; думаешь, мы все так легко отречёмся от своих славных богов, приносящих нам удачу? Думаешь, мы, ничего не ведая о твоём Христе, сразу все твои притчи о его жизни и учении на веру примем? А мы многих христианских проповедников слушали, ещё когда у рарогов жили. Правда, то были проповедники из Ирландии и от данов. Они немного другое глаголили о Христе. Один, помню, сказал, что самые истинные христиане - это только павликиане, которые живут в Малой Азии. Не они ли твоё имение-то подожгли, царь Михаил, видя, что живёшь-то ты не по христианским законам? А?.. Я же просил правду мне гласить!
– с мучительной тоской напомнил Аскольд и с усмешкой добавил: - А ты, грязью и подлостью низложивший великого Игнатия, пытаешься меня на путь вашей истины направить? Где теперь Игнатий? Надеюсь, он жив? Фотий вздёрнул лицо, как от пощёчины.

– Что же ты молчишь о павликианах?
– с болью опять спросил Аскольд и грозно потребовал: - Ну? Истину только! Истину!

Фотий оглянулся на Исидора, но тот дал понять, что у преданного монаха, как у скромницы-девицы, на этот случай уши золотом завешаны.

И Фотий, не взглянув на Михаила, вынужден был ответить:

– Да. Павликиане - истинные христиане, но… они скоро будут уничтожены.

Наступила гнетущая тишина.

– Вон как вы их за истину-то!
– зло заметил Аскольд, очнувшись от неожиданного признания Фотия.
– Значит, истинное христианство будет уничтожено, а неистинное будет распространяться и торжествовать?! И это дело ты хочешь начать с нас? Так?
– Он подошёл вплотную к Фотию, ткнул пальцем в его расшитую золотом и крестами ризу и, колюче глядя в его серые глаза, хлёстко спросил: - Именно этого ты хочешь, да?

– Да, - одними губами, беззвучно пролепетал Фотий.

– Вот ежели бы этого попросил Игнатий, я бы ещё подумал, - холодно ответил ему Аскольд и грозно изрёк: - А тебе молвлю едино: "Нет!" Ибо ты не достоин обращать в свою веру никого!
– Затем он повернулся к Михаилу и так же грозно заявил и ему: - И ты не достоин быть при сем, ибо бросил и страну, и столицу свою ради имения своего! Разве вон тот монах, Исидор, и то, ежели вы ему душу не испоганите, он… может быть, и… завлечёт в свою веру словом своим, ибо голос у него к душе прикреплён. А ты - не старайся, Фотий! Душа моя не принимает слов твоих - и всё тут!