Чтение онлайн

Рюрик понял, что стыдно прятать от жреца беспокойство, которое его давно гложет, и, не оттягивая своего признания, тихо проговорил:

– Я сегодня опять видел, как самозабвенно и искренне молилась Руцина своему новому богу.

Бэрин встрепенулся: "Ах, вот ты с чем!" - но не прервал князя, а дал ему высказаться. Он кивнул Рюрику, и тот грустно продолжил:

– В который раз я вижу в ней эту отрешённость от себя и от всего земного во время молитвы! А ведь я знаю Руцину двадцать лет! И она всегда была сама жизнь, страсть, пламень сердца, - растерянно говорил князь, с болью глядя на жреца.
– А сейчас в ней помимо любви к Дагару ещё и любовь к Христу!
– удивлённо воскликнул Рюрик и горько сознался: - Я не понимаю этого!

Бэрин вздохнул. Он понял все, но… как сказать это всё ему, безнадёжно хворому князю? Жрец посмотрел на Рюрика исподлобья и мрачно проговорил:

– Ты… сам не веришь уже так сильно в Святовита, как прежде, потому и не понимаешь веры Руцины в Христа.

Рюрик вскочил. Сбросил меховое покрывало с ног и хрипло закричал:

– Ты… сошёл с ума! Да как тебе пришла в голову такая ядовитая дума! Это Святовит мне дал Эфанду, сына! Мои победы над германцами и норманнами все до единой благословил Святовит!
– Он резко взмахивал рукой, как бы отмеряя тот или иной дар Святовита.

Бэрин молчал. Он упорно смотрел в глаза князя и ждал, когда тот скажет все. И… Рюрик понял, какого откровения ждёт от него жрец. Он покраснел, отошёл от Бэрина и, глядя на пламя в печи, угрюмо проговорил:

– Ну и что же, что я теперь так хвор? Святовит, видимо, за что-то отвернулся от меня… Не внемлет просьбам моим, - мрачно пробормотал он, не поворачиваясь к жрецу.

Бэрину стало жаль Рюрика. Он с глубокой нежностью и болью смотрел на его спину. Сколько времени проводил он в молитвах, прося у Святовита здоровья для этого ратного князя! Но не помогло ни волхвованье, ни заговоры, не помогли все тайные знания, накопленные целыми поколениями друидов солнца. И он - главный жрец племени рарогов-русичей - сам усомнился во всесилии своего небесного покровителя. Он усомнился в Святовите! Но это он может поведать только себе и то - молча. А как быть с князем, выращенным на вере в Святовита? И как можно самому жрецу сознаться при князе в крахе своей веры?! Какой же он тогда друид солнца?! Бэрин смотрел на сгорбленную спину князя и с ужасом думал, что на сей раз не найдёт в себе сил для поддержания духа Рюрика, да и не только Рюрика: кто бы помог поддержать в нём самом этот дух! Ушли куда-то те слова, которые раньше пробуждали в людях его племени силу, ратный дух. Исчезло куда-то то умение, которое приводило в трепет всю его душу, когда он творил молитву для воинов. Вот теперь сын конунга Белы так нуждается хоть в каком-нибудь его мудром слове, а слов нет… нет!

Бэрин вдруг со страхом подумал, что назвал Рюрика именем отца, взрастившего князя, а ведь он знал, что истинный отец Рюрика - Гостомысл.

"Так вот в чём дело, - догадался жрец, и слегка обрадовался: он понял причину ослабления их духа.
– Так вот почему они так слабы здесь, в земле ильменских словен! Они здесь чужаки… Да, нельзя было покидать горящую под ногами землю, - хмуро думал Бэрин, надо было превратиться в пепел вместе со своими жилищами либо всем погибнуть от руки германцев, но на своей земле!"

Жрец низко склонил голову и вспомнил, что именно он сам посоветовал Рюрику объединить родственные племена, и долгожданное слияние вроде бы уже началось (ведь никто сейчас уже не молвит против них, варягов, ничего дурного), но где же взять то, что так нужно всем, - сильный дух рарогов-русичей? Ведь и хворь Рюрика появилась тогда, когда пропала сила его духа! "Сила духа, сила духа, сила духа, - бормотал про себя жрец, терзаясь думой: что же сделать, чтоб у его князя появилась эта волшебная, чудодейственная сила?
– А может, действительно надо поверить в нового бога? Ведь пишут же историки об Акиле правду!"

Молчание затянулось, и вдруг жрец, почти не веря своим ушам, услышал от Рюрика просьбу, высказанную им робко, как-то виновато:

– Поведай мне что-нибудь… об этом… Христе!
– Бэрин увидел, что князь слегка выпрямил спину, но поза его оставалась всё ещё настороженной. Жрец и не огорчился, и не обрадовался. Он знал, что Рюрик сам много знает о Христе, о иудейском любомудрии, но когда-то был отчаянно непримирим как с тем, так и с другим. Так что же его заинтересовало в них сейчас?..

– А… чего ты, Рюрик, не понимаешь в Христе и его учении?
– тихо и смиренно спросил жрец.

Рюрик отошёл от печки и медленно повернулся к друиду солнца. Сколько тепла и сочувствия услышал он в этом вопросе!

– Его единовременное сосуществование: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой!
– тихо ответил Рюрик, с благодарностью глядя на жреца.

– Да, это - самое тяжёлое, что требует от своих верующих христианство! Понять это, наверное, никому не дано, - хмуро, но искренне сказал Бэрин. Рюрик недоумённо пожал плечами, и верховный жрец, как бы отвечая на его движение, пояснил: - Христианские миссионеры предлагают своим ученикам это обстоятельство принять на веру - и все! Понимаешь ты или не понимаешь, но надо поверить сразу в то, что Бог - и Отец, и Сын, и Дух Святой!
– спокойно и почти с проникновением в веру этого сверхъестественного чуда проговорил жрец, испытующе глядя в глаза Рюрику.

Князь ещё раз пожал плечами, покачал в сомнении головой и, не пряча своего смятения, откровенно сознался:

– Но… когда я чего-то не понимаю, я не принимаю и… не верю.

Он не чеканил слова, а говорил растерянно и тихо. Нерешительность - вот та тайная его немочь, та петля, которая душила в Рюрике и силу духа, и силу разума, и силу любви, без чего немыслима дальнейшая жизнь. Нерешительность мешала оставить привычных богов, которые столько лет помогали ему побеждать врага, а сейчас почему-то не внемлют князю рарогов-русичей. Нерешительность не позволяла ему понять древний завет друидов: "Не держи возле себя тех богов, которые однажды помогли тебе! Дай им свободу и сам иди дальше!.. Дальше? Что значит "идти дальше"? Может, вообще попробовать жить без силы богов?.. Бэрин как-то это уже отведал… Говорит, погряз в убожестве и нищете… Значит, надо идти дальше… к вере в Христа? Вся Европа и Византия уже не первое столетие исповедуют эту веру… Веру в Бога любви к людям… Рюрик даже мысленно и то произнёс эти слова особо многозначительно, по частям, но затем сомнительно покачал головой.
– Какая уж тут любовь к людям, когда мы лето не можем прожить без войны с соседними племенами!
– Рюрик горько усмехнулся, но через мгновение сознался самому себе, что христианские государства всё-таки не воюют друг с другом… Неужели так сильна эта мудрость любви к людям, что ею могут всерьёз руководствоваться христианские государства? Рюрик смотрел на своего верховного жреца и не решался заговорить с ним о самом главном.

Бэрин любил князя всей душой и, казалось, знал его хорошо, но даже он не предполагал, сколь разрушительной окажется для духа и для тела князя его внутренняя борьба с самим собой. Уже давно, но так медленно рушится у князя вера в Святовита, а к Христу не пускают невозможность понять слабым человеческим разумом новые откровения и сопротивление души, не желающей, не могущей допустить мысль об отречении-предательстве с детства усвоенных канонов. "Разве в такой момент может выздороветь тело?" - со страшной, безысходной тоской и болью в сердце подумал Бэрин и едва сдержался от слез, глядя на опустошённого и поникшего Рюрика.

– Третий день у Гостомысла живут христианские миссионеры, - грустно заметил жрец, подавив в себе прилив жалости к князю, и сердечно предложил: Может, позвать?.. Они давно рвутся к тебе.

Рюрик внимательно посмотрел на жреца, тяжело вздохнул, затем отрицательно покачал головой и хмуро сказал:

– Ты… позволяешь испытать мне душу в христианстве - это хорошо. Но… я не представляю себе, как я поведаю об этом своей дружине!
– горько воскликнул Рюрик.
– А твой белогривый конь?!
– возмутился он.
– Да разве я могу… после стольких его предсказаний о моих победах отречься от него?! Да ещё и повести в этой измене за собой дружину?!
– Он положил руку на сердце и посмотрел жрецу в глаза: - Бэрин! Величайший и мудрейший из жрецов! Да разве Святовит простит мне это?!
– Рюрик не столько спрашивал, сколько убеждал самого себя в необходимости верить только в Святовита и его празднества, так любимые и его народом, и ильменскими словенами тоже.