Чтение онлайн

— За вас, мои друзья! Скоро снова в поход!

— Тебе не воевать, а позаботиться о своем здоровье надо, — заметил Агриппа. — Дай карту Востока.

Терция принесла ворох еще школьных чертежей. Агриппа, отодвинув блюдо с петухом, расстелил нужную ему карту.

— Тебе на хорошенько залечить рану. Поезжай на Восток. Новые города, новые люди... Посетишь, — Агриппа нагнулся над картой, — Милет, Афины, Александрию, Массалию...

— Мы с матерью живем скромно, — перебил Статилий, — и потом через два-три дня я буду здоров.

Агриппа кашлянул.

— В горле пересохло.

Статилий хотел подлить вина, но Агриппа остановил его:

— Нет, друг, лучше родниковой водички ничто не утолит жажду. Карино — обратился он к императору, — там у них в саду я приметил родничок. Принес бы мне водички, только в черепушке, терпеть не могу серебряных кубков.

Октавиан, улыбнувшись, отправился за родниковой водой.

Агриппа быстро швырнул на стол узкий клочок папируса:

— Тут имена купцов, кто из них в каком городе живет, цифрами — долги.

Статилий пробежал глазами список и свистнул:

— Много же ты задолжал!

— Это не я должен, мне должны. — Агриппа скупо улыбнулся.

Статилий, совершенно опешив, смотрел на гостя.

— Тебе, а откуда?

— Тебе спокойней этого не знать. Скажешь им, что все их векселя у меня, но я кредитор милостивый, очень милостивый, такой любопытный, что ради любопытства все проценты прощу.

Статилий, по-прежнему недоумевая, смотрел на него.

— Мне нужно знать, — отчеканил Агриппа, — как колеблются цены на пшеницу, шерсть и железо. Кто из полководцев закупает у них эти товары и сколько, какие укрепления вблизи этих городов, чьи отряды там стоят, у кого Секст Помпей закупает все необходимое для своих пиратов. Из каждого города сообщение. Вот криптограмма, — Агриппа обмакнул палец в вино и начертил цифру три, — вместо нужной буквы пишешь третью от нее. Кроме тебя и меня, никто не знает. А узнает кто-нибудь... — Агриппа провел рукой по горлу и повел глазами в сторону двери: — Ему знать не надо. И еще, это уж не приказ, а моя просьба: сделай гадость Меценату. Всем его клиентам внуши: ветеран Цезаря Сильвий Сильван покупает те же товары дороже, а продает дешевле. Статилий кивнул:

— Ты не в ладах с Другом Муз?

— Никто не любит, когда на его овечку зарятся. — Агриппа нахмурился. — Я кровь проливаю, а он только кошельком бренчит, и то жмется.

Тит Статилий дипломатично вздохнул и выдавил из себя улыбку:

— А вот и твой златокудрый Ганимед с нектаром из нашего родника!

В дверях стоял Октавиан в жасминовом венке и бережно держал в руках старинную резную чашу из темного дуба.

— Смотри, какая прелесть! Матрона Терция дарит ее нам!

Агриппа жадно отпил и, не разглядывая чаши, опустил ее на стол.

— Пошли, карино! А ты, Статилий, думай, когда говоришь. Октавиан Цезарь — император Рима, а не какой-нибудь гречонок Ганимед.

На улице уже смеркалось, и в воздухе сильней пахло травами и цветом яблонь. Звезды, еще маленькие, по-весеннему смутные, вспыхивали то тут, то там в медленно лиловеющем небе.

— Знаешь, — вдруг сказал Октавиан, — я хотел бы быть рапсодом. Ходил бы и по большим дорогам, и по малым тропам. Входил бы в любой дом и под звон лютни сказывал бы людям о героях, о древних обычаях. И везде мне были бы рады, и везде был бы мне кров, и везде меня ждали бы чаша теплого молока и свежая лепешка только что из золы. Я не знал бы ни людской зависти, ни ненависти. Я был бы счастлив.

— А сейчас ты несчастлив, что ли? — огрызнулся Агриппа. — Почему ты не был сегодня на Марсовом поле?

— У меня кровь из носу шла, а потом я был занят.

— Какими же державными делами?

— Вечно насмешничаешь! — Октавиан зябко повел плечами. — Да, по твоим понятиям я бездельничал. Я переводил Софокла. Можешь смеяться сколько угодно, но после того, как ты мне рассказал о Лелии и ее отце в склепе, я вижу, понимаешь ты, вижу девушку в лохмотьях и слепого старца.

— Аттик не слепой, — вставил Агриппа, — он только ногами слаб.

— Я вижу девушку и слепого старца, — тихо повторил Октавиан, — днем наяву, ночью во сне... Я перечел "Антигону" и снова видел Лелию. И начал переводить. С каждой строфой мне становилось легче. Какое это счастье находить слова! Точно спелые плоды собираешь, а они сами ложатся в ладони. — Октавиан замолчал, потом печально прибавил: — по-твоему, это, конечно, безделье.

— Нет, Кукла, — мягко возразил молодой полководец. — Я рад, что эта ерунда тебя успокаивает. Хорошо хоть выходит?

— По-моему, да. — Октавиан благодарно посмотрел на него. — Я боялся, что ты рассердишься. Сперва я переводил только "Антигону", а потом так увлекся, что уже всю трилогию заканчиваю. И страшно, и не оторваться. Я весь дрожал, читая о распре двух братьев Полиника и Этеокла. Вдруг и между нами вспыхнет раздор?

— Чего это ради? — удивился Агриппа. — Ну, поколочу когда, иногда прикрикну. Разве это ссора? Ты вот обижаешься, что я с этим Статилием секретничал. Есть вещи, которые лучше тебе и не знать. Я за уши тебя оттащил от грязи, куда чуть не затянули Антоний и Лепид. И хочу, чтоб никогда ничто недостойное не коснулось тебя.

Они шли мимо оливковой рощи, обнесенной низкой оградой. Тоненький серпик молодого месяца уже прорезался в небе. Листва старых олив шелестела и переливалась серебром.

— Отдохнем немножко? — Агриппа бросил на ограду свой плащ. — Это очень трудно объяснить, но... — Он замолчал, подбирая слова. — Правитель большой страны не может оставаться чистым, даже перед своей совестью. Это — если простой меркой мерять, а если подумать — он прав. Ему все можно: слово нарушить, обойтись недостойно с достойным, убить слабого и невинного, но все это можно не для себя, а для людей своей страны. Ведь царство, — Агриппа закинул голову и посмотрел в глубину ночного неба, — царство — это уже не греческий полис, не крохотная республика, и тут уж себя жалеть нельзя.

— У нас, благодарение богам, пока Республика, — насмешливо вставил Октавиан, — а император распоряжается только легионами Рима.

— У нас царство, — упрямо возразил Агриппа, — ты долгожданный Царь Зернышко. Ты отвечаешь за каждого пахаря, за каждого нищего, то есть нищих вообще не должно быть. Каждый должен иметь хоть скромный кусок хлеба и кров. А этого среди наших волков с чистой совестью не достигнешь. Вот и выходит: к себе нужно очень строгим быть, а для страны царю все можно. Только это страшно тяжело. — Он взял руки Октавиана в свои. — Ты этого не выдержишь. Да что с тобой? Дрожишь, как стриженая овечка на ветру. Замерз? Пойдем ко мне, напою горячей мятой.