Чтение онлайн

— Донести? — дыхание перехватило. Огонь рвался наружу, глодал суставы и жилы, и Генрих сжал кулаки, ощущая, как скапливается и потрескивает в мышцах напряжение.

— Ваше высочество, это не…

— Я понял! — перебил Генрих, отшатываясь. — Снова контроль! Доносы! Жалобы! — его речь стала отрывистой и быстрой, слова выкатывались с языка крохотными шаровыми молниями. — С детства я словно в тюрьме! Не могу заниматься тем, что мне нравится! Ходить без сопровождения шпионов и гвардейцев! Всюду слежка! Обязательства! Интриги! Довольно!

Кулак с глухим стуком опустился на подлокотник кушетки.

Генрих не услышал треска и не почувствовал боли, как не почувствовал ее пятнадцать лет назад, только сощурил глаза от нереально яркой вспышки и инстинктивно отклонил голову. Пламя жарким языком коснулось уха, и Генрих услышал крик лейб-медика:

— Стража! Скорее, стража!

Огонь полыхал, пожирая его руку и подбираясь к плечу, сворачивая ткань рукава в хрусткую черную бересту.

— Живей, живей!

Захлопали двери. Эхо шагов отзывалось в голове болезненным гулом. В густом оранжевом зареве неясно, кто перед ним, лишь слышен сдавленный крик:

— Разойдись!

Миг — и холодный вал окатил его с головой.

Генрих упал на подушку и закашлялся, отплевываясь от пресной воды. Его тут же подмяли под себя, скрутили, не давая ни вывернуться, ни пошевелиться.

— Нет, нет! — сбивчиво хрипел Генрих. — Не надо…

Горелая ткань расползалась под пальцами доктора. За его спиной — фигуры гвардейцев и Томаш с опустевшим ведром. И волосы, и бакенбарды Томаша мокры, словно камердинер окатил водой сначала самого себя, а уж потом — господина.

— Не дергайтесь, ваше высочество! Сейчас вам станет легче…

— Не надо! Только не морфий, прошу… — все еще пытался дозваться Генрих, затравленно глядя в лоснящееся лицо доктора и мимо него — на бабочек, развешанных по стенам, на стопку книг по естествознанию, на человеческий череп. — Вы убиваете меня… Вы все убиваете меня!

Никто не отозвался.

Укол острый, как укус осы. И столь же ядовитый.

— Вот так, — лейб-медик выпрямился, ловко выдернув из предплечья Генриха иглу, и тут же закрыл место прокола салфеткой. — Отдыхайте, ваше высочество.

И закричал, оборачиваясь к Томашу:

— Мазь и бинты живее!

Волна зародилась под ложечкой и начала расширяться, смывая тревогу и страх, выглаживая издерганные нервы Генриха, таща за собой на мягкое илистое дно. Там, в полумраке и тишине, зрели куколки будущих бабочек, неповоротливые и словно оцепеневшие — и этим похожие на Генриха. Сквозь толщу воды, подсвеченную теплым золотом, он видел Томаша: мокрый не от воды, а от пота, и пахнущий столь же неприлично-остро, камердинер ловко заматывал вспухающие волдырями руки кронпринца, точно повторяя на Генрихе стадии усложненного метаморфоза, превращая его из личинки в куколку, а потом…

Генрих не знал, каким он станет потом, в конце жизни, когда рассыплется на искры и пепел. Сейчас, покачиваясь на ласковых волнах эйфории, какой-то частью он даже желал этого. Наверное, так чувствует себя мотылек, упрямо летящий в огонь.

— Огонь… — повторил он вслух, катая во рту ватный язык. — Вы знаете… почему бабочки летят на огонь? — и, не дожидаясь ответа, продолжал, запинаясь и время от времени проваливаясь в беспамятство: — Они принимают лампы… за небесные светила… и используют их как… навигационную константу. Но внутренний компас сбивается… и они кружатся… кружатся часами… пока не подлетят ближе и не… опалят крылья. Разве… не прекрасная смерть?

— Вы правы, ваше высочество, — лейб-медик поклонился, словно переломился надвое, и поднял с пола чемоданчик. — Запас брома и морфия оставляю у Томаша. Соблюдайте рекомендации, набирайтесь сил и поменьше думайте о смерти, меланхолия вам не к лицу.

Генрих не ответил и отвернулся. Стало не больно, совсем легко. С письменного стола беспечно улыбался череп, в его глазницах зияла манящая пустота.

Ротбург, зимняя резиденция кайзера.

Раскат грома вытряхнул из забытья.

Свежо, зябко. Гроза будет. В грозу сам Господь бродит по миру и кого тронет огненным пальцем — тот обратится в пепел.

— Томаш, закрой окно!

Генриху бояться нечего. На сердце — безмятежная тишина. Течение мыслей ровное, свежее, лишь изредка нарушаемое далекой суетностью голосов. А еще шепотом: «…спасти… даже одну жизнь…»

Что-то важное, насущное. Вспомнить бы…

— Томаш, подойди!

Камердинер аккуратно прикрыл рамы и отвернулся от окна: свет золотил пушок на лысине и уложенные — волосок к волоску, — кончики бакенбард.

— Да, ваше высочество?

Снова гром. Так странно: гроза и солнце!

Генрих приподнялся с подушек и обнаружил себя лежащим на кушетке, заботливо накрытым шерстяным пледом. На бархатной обивке — черные проплешины.

— Я сорвался, Томаш?

— Перенервничали, ваше высочество. С кем не бывает.

В голосе камердинера выученная вежливость, но глаза тревожны. Такие же были у женщины…. баронесса-как-ее-там?

Генрих рассеянно пробежался взглядом по влажно поблескивающему паркету, новому — с иголочки, взамен прожженного — кителю на спинке стула, собственной забинтованной руке. Сморщившись, потянул за край бинта.

— О, нет, нет! — камердинер в два шага очутился возле кушетки. — Доктор не велел…

— Плевал я на доктора!

Бинт поддался и, извиваясь белым червем, сполз с обожженного плеча. Не страшно, вполне терпимо. Волдыри сойдут, оставив после себя оспенные отметины.

— Ты помнишь ее имя?

— Чье, ваше высочество?

Вот — снова раскат! И суета за дверями.

— Баронессы со славийским акцентом…

— Фон Штейгер, ваше высочество.

«Мой брат такой доверчивый… Вспомните его… дайте показания… какой же вы Спаситель!»