Рубедо
Шрифт:
Последние язычки огня пыхнули на поверхности и погасли.
Словно человека, называющего себя его преосвященством Дьюлой, никогда не существовало на свете.
Генрих нащупал рану: она казалась небольшой, но глубокой, рубаха быстро пропиталась кровью, и кровь текла по запястью — но была непривычного золотого отлива и странно мерцала, собираясь в крохотные искры, которые, вспыхнув, превратились в огненные язычки.
Генрих попытался сбить пламя, но оно перекинулось на грудь. Лизнуло плечи. Огладило подбородок и что-то разорвалось под ребрами — так мучительно-глухо, что Генрих упал на колени и не почувствовал удара о мостовую.
Но сразу понял, что произошло.
Все начинается с распада. С мучительной белизны альбедо. С дистилляции и возжигания, чтобы после смерти превращается в божественное вещество.
Так Холь-птица от великой любви к будущему потомству сжигает себя в собственном пламени.
Так Генрих горел, чтобы великий Авьен стоял вечно.
— Я… умираю, — медленно вытолкнул он.
И вспыхнул весь.
Марго бросилась навстречу, но, протянув руку, тут же отдернула — от всей фигуры Генриха полыхнуло жаром. Гвардейцы остановились в отдалении, не смея приблизиться к живому факелу. Где-то гудела сирена пожарных экипажей. И Марго до боли закусила кулак, чтобы не потерять сознание. И застонала так, что сердце едва не разорвалось в ее груди.
Генрих горел.
Но — с удивлением заметила Марго, — горел бездымным пламенем.
Не причиняя вреда, огонь струился по телу, точно вода. Рана под ребрами затянулась как и не было, шрамы изглаживались на его теле и руках.
Генрих горел — но будто не замечал этого.
Искры подхватывались ветром и, отрываясь, взлетали вверх, к пламенеющему закату. У искр вырастали крылья, и вот не огонь уже, а мотыльки кружили над головами, уходя все ввысь, ввысь, к необъятному, непостигаемому небу.
Люди запрокинули лица и видела, как над их головами соткалась паутина огненных линий. И небо треснуло. И из раскрывшихся небесных хлябей хлынул ослепительный свет.
Марго застонала, закрывшись ладонями. Но свет, как и огонь, не жалил ее, а легким ветром пронизывал грудь. И голова пьянела радостью. И мышцы наливались силой и крепостью.
Приоткрыв дрожащие веки, Марго видела, как люди горстями черпали свет. Как, подставляя смеющиеся лица небу, ловили ртами огненных мотыльков.
И раны затянулись.
И чахоточные исцелились.
И слепые стали зрячими.
И помолодели старики.
Солнце вращалось над головами, размалывая прошлое в пепел и знаменуя начало нового мира, где не будет ни болезней, ни смерти, а только любовь. Великая, всепоглощающая любовь, предела которой не будет.
Люди ждали этого.
Люди глядели в небо, полное огненных звезд.
Марго плакала. И, не замечая, что плачет, неотрывно смотрела на Генриха.
А Генрих улыбался лишь ей. Только ей. Ей одной.