Рубедо
Шрифт:
Клаус ощерился, показав желтые зубы. Сложив из пальцев фигу, ткнул в Генриха обгрызенным ногтем.
— Вот тебе, а не извинения! Выкуси!
…и Генрих ударил.
Боли не было — удар пришелся вскользь. И не было пламени — лишь искры осыпались из-под манжеты. Зато под пальцами хрустнул носовой хрящ, и багряная струйка выплеснулась Клаусу на подбородок.
— Сука-а! — завопил тот и по-обезьяньи вспрыгнул на стол.
Завизжали служанки, брызнули в стороны посетители, аккордеонист выдал столь дикий и фальшивый аккорд, что задребезжали на полках бутылки.
— У-убью! — завыли над ухом.
Генрих подобрался пружиной, но его тут же подхватили под локоть, просипели знакомым голосом Кристофа:
— Позвольте! Не королевское это дело!
И, оттеснив за спину, встретил обидчика апперкотом. Подвывая, Клаус повалился на скамью.
— Ребята! — проорал кто-то. — Наших бьют!
И повыскакивали с мест, выворотив столы и лавки. На пол полетела посуда. Подошвы давили стекло. Остро несло потом, перегаром и кровью. Где-то в отдалении заверещали полицейские свистки. Кто-то налетел на Генриха, толкнул в спину. Генрих развернулся, ударил наугад. Попал? Промазал? Его руку перехватили, и из дымной мути вынырнуло раскрасневшееся лицо кучера.
— Уходим, ваше высочество! — прокричал он. — Бежим!
И оба помчались к дверям.
Навстречу метели, подальше от людных улиц, во мрак и тишину. Генрих бежал — и чувствовал приятную тяжесть в плече, ни на грамм не сожалея о поступке.
— Бездельник, значит? — задыхаясь, шептал он. — Так вот тебе, подлец, целое дело! Век будешь вспоминать! А что письмо, Кристоф? Не забыл ли?
Кучер, охая при каждом шаге, бубнил под нос:
— Никак не забыл, ваше высочество… Да только я не мальчишка… чтоб драться! И годы не те, и сила не та… Ах, Дева заступница! Непросто же служить вам, ваше высочество… или жженному быть… или битому быть… прямо скажем, из рук вон!
Авьенский университет, Штубенфиртель.
Вкус у чая оказался горьким, травяным. Марго пригубила из вежливости и оставила кружку в ладонях.
— Вы пейте, — заметив ее гримасу, сказал доктор Уэнрайт. — Ничто так не проясняет сознание, как правильно заваренный чай, а этот я привез из Бхарата.
— Благодарю вас, — устало улыбнулась баронесса. — Мое сознание сейчас спутанно как старая пряжа. Не знаю, что меня больше поразило: эта тетрадь или чудесное исцеление Родиона…
…или письмо, прочитанное впопыхах и спрятанное в лифе. Слово «приказываю» пульсировало в височной жилке, и всю дорогу до Штубенфиртеля казалось, что по пятам тащится один и тот же фиакр, запряженный невзрачными серыми лошадьми. Высадившись у каменной лестницы университета, Марго обернулась — но не увидела ничего. А после — подхваченная толпой вечно спешащих студентов, ослепленная новомодными электрическими лампами, потерянная в лабиринте бесконечных коридоров, лестничных пролетов, анфилад, дверей с медными табличками, мраморных статуй и чучел животных, — вовсе позабыла и о письме, и о снедающей ее тревоге.
— Кто бы ни составлял эти заметки, — вывел из задумчивости доктор Уэнрайт, — он продвинулся гораздо дальше меня. «Материя, сохраненная путем высушивания», — процитировал ютландец и задумчиво покачал головой.
— Подумать только! Я тоже пробовал прокаливание на железном листе, но до инсенирации дошел не сразу. — И, поймав напряженный взгляд баронессы, пояснил: — Сжигание до образования золы.
— Красная пыль, — сказала Марго, нервно оглаживая горячий бок кружки.
— Обратите внимание, как точно этот процесс повторяет стадии алхимической трансформации, — подхватил Уэнрайт. — Мы сжигаем материал до черноты нигредо, после чего он превращается в белую золу — альбедо, а после при помощи универсального растворителя, алкагеста, доводится до состояния красной пыли — рубедо.
— И кто ее вкусит — обретет бессмертие, — прошептала Марго и, отведя глаза, вздрогнула, встретившись с пустым взглядом скелета. Притаившись в углу лаборатории, он хищно ухмылялся, приоткрыв костяной рот.
— По крайней мере, излечит раны. Я бы хотел осмотреть Родиона как можно скорее. Он в порядке? Кожные высыпания? Слабость? Тошнота? — перечислял Уэнрайт, и, с облегчением вздыхая после каждого отрицательного ответа Марго, закончил: — Так передайте ему, что я жду!
— Я передам. Но он не хочет никуда выходить, так удручен гибелью вашего пациента…
Ютландец крякнул и ущипнул себя за ус.
— Знаю. И я удручен не меньше. Мне не удалось получить и доли чего-то, похожего на вашу «красную пыль». Но приостановление роста vivum fluidum в опытном образце дало мне ложную надежду… и она не оправдалась. Моя большая неудача, миссис. И моя вина…
— Не ваша, — резко отозвалась Марго, отставляя кружку. — Вы только исполняли чужой приказ. — И, заметив, как подобрался ютландец, досадливо отмахнулась: — Ах, не отпирайтесь, герр Уэнрайт! Я прекрасно осведомлена, чье возвращение стоило человеческой жизни!
— Вы несправедливы в обвинениях, миссис, — мягко ответил доктор Уэнрайт.
— Харри мне друг, но так же коллега. Вы знаете, что мы познакомились при поступлении в университет? — и, не обращая внимания на гримасы Марго, заулыбался, припоминая. — Я приехал по обмену, а он представился вымышленным именем, чтобы получить доступ к экзаменам. Мы оба выдержали испытания на отлично, но я продолжил обучение, а Харри — нет, повинуясь воле отца. Большое упущение для науки.
— Возможно, его величество был прав, — все еще раздраженно сказала Марго. — Его высочество привык получать желаемое, а те, кто потакает своим прихотям, не слишком задумываются о последствиях! Мы с вами значим для них не больше, чем… чем… — взгляд упал на золотой корешок иллюстрированной энциклопедии, — чем бабочки-однодневки!
Она умолкла, переводя дух и с долей раздражения глядя на качающего головой ютландца.
— Никакой приказ не заставит меня делать что-либо, если я не уверен в результате. А я был уверен… уверен! Да! Я ведь потратил ни один год на эти опыты! И то, что вы мне принесли… о! Это выведет мои исследования на совершенно новый уровень! Как жаль, что порошка ничтожно мало! Я разрываюсь между желанием испытать его немедля и разложить на составляющие!
— Увы, это все, что я смогла наскрести, — удрученно сказала Марго, вспоминая взвившуюся от ее чихания пыль и исчезающие под ладонью ожоги на плече Родиона. — Тешу себя надеждой, что вы разберетесь в этом лучше меня. Только умоляю… умоляю! — подалась вперед, заглядывая в посерьезневшее лицо ютландца, — не говорите ничего его высочеству! Ни о том, что я приходила к вам, ни о «красной пыли», ни об…