Чтение онлайн

Но оказалось, что вечер страстных приключений еще не окончен. По приезду в полк Гераничев постарался заставить меня начать чистить привезенное со стрельб оружие.

– Я не буду этого выполнять товарищ лейтенант.

– Это приказ. По уставу Вы обязаны его выполнить.

– Устав не позволяет выполнять идиотские и издевательские приказы.

– Я приказал Вам почистить боевое оружие. А если завтра война?

– А если сегодня? А Вы без пистолета.

– Вы будете выполнять приказ?

– Не буду. Оружие после ночных стрельб по инструкции опускают в масло стволами, а чистят утром, так сказать, на свежую голову. А ночью заниматься ерундой я не буду. Простите, товарищ лейтенант, я устал и дико хочу спать.

– Я вас посажу.

– Не надо меня садить, товарищ лейтенант. Лучше я лягу. Времени уже два часа ночи. Правда, спать хочется.

– Стойте тут. Никуда не уходите.

Гераничев был взволнован и говорил чушь, так как уйти из казармы, имея только одно желание – поспать, я никак не мог. Вернулся он довольно быстро.

– Идите за мной. Одевайтесь и идите.

Мы вышли из казармы в темную ночь подсвеченную фонарями вдоль дорожек, немного порошил снежок и похрустывал под сапогами. Я шел за командиром взвода, не задумываясь, куда он решил меня привести в такое время. Ночной тишине мешали только наши шаги.

– Вы плохой человек, Ханин, плохой.

Вдаваться в полемику мне никак не хотелось, и я, молча, шел за взводным, слушая его демагогию о том, что я ему не подчиняюсь, какой пример я подаю подчиненным и как он будет меня воспитывать в дальнейшем. Очнулся я от своих мыслей только, когда перед нами появились ворота гауптвахты. Дежурный пропустил нас внутрь, и мы оказались в хорошо известном нам обоим караульном помещении. В наряде стояла шестая рота химзащиты. Начальником караула стоял старший лейтенант Тихомиров.

– Привет, Коля. Здоров, Сань. Чего пришли?

– Пошли, выйдем, – махнул головой Гераничев.

– Ну, пошли, коль не шутишь.

Они вышли. Ко мне со спины кто-то подошел и хлопнул по спине.

– Привет, зема.

Я обернулся, уже узнав голос Шейкмана.

– Здорово, Вадя. Как дела, морда жидовская?

– Все путем. Завтра предки из Питера приедут. Заходи, похаваем.

Сам-то чего тут?

– Гера доколупался.

– О вашей дружбе все в части знают. И чего он от тебя хочет, ты же скоро домой.

– Он из меня Героя Советского Союза, по-моему, хочет сделать.

Только посмертно.

– И чего вы с ним спорите?..

– У нас вопрос только о земельной политике.

– О чем?

– Он считает, что я должен лежать в земле, а я считаю, что он.

Офицеры вошли обратно.

– Товарищ Ханин, – голос у Гераничева был строг, как у прокурора.

– Вы остаетесь здесь. Вам понятно.

– Так точно, – я мечтал только, чтобы меня оставили в покое.

– Вынуть все из карманов.

– Это еще почему?

– Это приказ. И вы на гауптвахте.

Мне даже не хотелось начинать спорить со взводным о том, кто и на что имеет право. Молча, нехотя я вытаскивал комсомольский и военный билеты, две записных книжки, два письма от мамы, фотографии и еще какую-то мелочь.

– Больше ничего нет?

– Трусы и желание, чтобы дали наконец поспать.

Гераничев сгреб все в одну кучу, свалил в какой-то пакет и вышел.

– Пошли, что ли? – сказал Тихомиров. – Вор должен сидеть в тюрьме, а забивающий на командира – на губе. Эк у меня стихи сложились. Шейкман, отведи его в камеру.

Мы вышли из комнаты начальника караула, и пошли к зданию гауптвахты, которое казалось торцом здания караульного помещения.

– Стой! Кто идет? – встретил нас часовой.

– Помощник начальника караула с… хрен знает кем.

– Помощник начальника караула ко мне, остальные на месте.

Обменявшись дежурными фразами и получив ключи от камер, Шейкман отвел меня в камеру, где не было лавки, но был очень высокий, стационарный деревянный настил.

– Я тебе сейчас еще пару шинелей кину, и нормально будет.

– Спасибо, но сейчас уже все будет нормально. Голова за день… как чугунный котелок. Еще раз спасибо.

В камере и без того было натоплено. Окна в камере не было, что сразу лишало возможности сказать, что небо в клеточку. Единственное неудобство заключалось в "лампочке Ильича", которая горела непрерывно, и выключать ее было строжайше запрещено. Настил был немного коротковат, но камера и не предназначалась для того, чтобы в ней спали, в нее сажали задержанных, с которыми надо было определиться в дальнейшем. Я растянулся по диагонали, подложив под себя шинель и скрутив из второй что-то наподобие подушки. Как только я укрылся своей шинелью, я тут же отключился. В шесть утра меня разбудил часовой:

– Товарищ сержант, вас сказано было разбудить.

– Пшел вон отсюда.

– Но мне начкара сказал…

– Ты передал? Вот и вали. Свободен, воин.

Солдат быстро выполнил команду, и я продолжил смотреть очередной сон. В этот раз мне дали поспать минут сорок.

– Не просто так тебя взводный посадил, – услышал я голос сквозь сон, – хватит дрыхнуть, подъем. Как офицера на детородный орган посылать, так ты мастак, а как за свои дела отвечать. Ты зачем Брата на три буквы послал?

– Никто его никуда не посылал. Он и так там… только ножки свесил.

– Подъем. Больше не спать. Это приказ.

– Есть! – я сделал вид, что поднимаюсь, и рухнул обратно, как только за начкаром закрылась дверь.

В этот раз я проспал часа полтора.

– Есть будешь? – Шейкман стоял в дверях с миской и ложкой. Во второй руке у него была голубого цвета пластиковая чашка, на которой лежала тарелка с пайкой масла и сахара.

– Мне же, вроде, не положено. Гера, ведь незаконно меня сюда запихнул.

– Не переживай. С "духов" не убудет. Как спалось-то?