Чтение онлайн

— Я здесь, государь! — крикнул Ромул, бросившись вперёд.

Люди расступились, пропуская юношу. Он взбежал по каменной лестнице на площадку, поклонился царям и фламину и встал рядом с Ремом. Ромул заставлял себя держаться спокойно и уверенно, старался говорить медленнее: нужно было тянуть время, чтобы дождаться Юлия.

— Тебе рассказали о нас небылицы, государь, — обратился Ромул к Амулию. — Мы вовсе не бродяги и живём не в лесу, а в поле около Тибра. И никакими тёмными делами мы не занимаемся.

— Чем же вы тогда живете? — спросил Амулий.

— Плодами леса, — нашёлся Ромул.

— Желудями? — съязвил царь.

— Да, государь. Только нам помогают свиньи: они едят жёлуди, а мы их.

В толпе доброжелательно засмеялись. Амулий нахмурился:

— Хватит: пора разобраться с самозванством. По какому праву вы считаете себя сыновьями Реи Сильвии?

Рем предоставил отвечать Ромулу, зная, что у того лучше подвешен язык.

— Вскормившая нас достойная Акка Ларенция, — начал Ромул, — полгода назад перед смертью открыла нам, что как раз в осень суда Тиберина нас к ней младенцами принёс в корзинке её муж, почтенный Фаустул...

— Мы собирались его допросить, — сказал Амулий. — Но он сбежал, как видно, побоялся стать лжесвидетелем.

— Я здесь, — крикнул из толпы Фаустул.

Он двинулся к храму, прижимая к груди заветную корзину, и поднялся к судьям. Амулий сделал знак рукой и к нему подбежал человек в шлеме, в котором Ромул узнал командира стражи Сервия. Одними губами беззвучно царь произнёс проклятия и спросил:

— Ты, Сервий, был послан свершить суд Тиберина. Расскажи всё как было.

— Я готов. Гней Клелий передал мне закрытую корзинку весом примерно в десять мин. Я отвёз её к Тибру, принёс бескровную жертву Тиберину и отдал цисту ему на волю.

— Она утонула?

— Скорее всего, да. Но сам я этого не видел, корзинку сразу унесло течением.

— Все слышали? — грозно спросил Амулий. — Корзина утонула. Значит, перед нами самозванцы.

Но тут со скамейки советников поднялся Гней:

— Я был тогда на Тибре пару дней спустя. В те дни река была многоводной и вполне могла занести корзинку в какую-нибудь заводь, и, вернувшись в свои берега, оставить на суше. Ведь суд Тиберина не казнь, а передача решения божеству.

— Вы что, сговорились мешать мне? — рявкнул Амулий.

— Пора допросить Фаустула, — вмешался Нумитор. — Начинай, Манилий.

— Расскажи, как было дело, — обратился к Фаустулу Манилий.

— Жена родила мёртвую девочку, она очень горевала, груди её были полны молока. Я молился богам о чуде. Я нашёл корзинку с двумя младенцами и принёс домой. Потом я увидел на корзинке соединённые буквы «А» и «М», знак Амулия, и понял, что корзинка из дворцового хозяйства. Вот она, — пастух протянул цисту Манилию. — Посмотри сам, какая она старая: кожа покоробилась и треснула. Разве стал бы я хранить эту рухлядь, если бы близнецы были моими родными детьми?

Манилий стал разглядывать корзинку, а Амулий, сверля пастуха взглядом, потребовал:

— Выкладывай подробности. Где ты нашёл цисту?

— У воды, государь, под старой смоковницей. На ней ещё сидел дятел...

— Птица Марса! — крикнул кто-то в толпе.

— Ты сейчас скажешь, что он кормил близнецов червяками? — усмехнулся Амулий.

— Этого я не видел, государь, — ответил Фаустул, — зато видел, как волчица кормила их своим молоком.

— Сказки, — заявил Амулий и обратился к фламину: — Заставь его, Манилий, всё это повторить под нерушимой клятвой богу Правды.

Фламин положил корзинку на кресло, подошёл к алтарю, прошептал молитву, повернулся к Фаустулу и проговорил грозным голосом:

— Сейчас, пастух, ты принесёшь страшную клятву богу договора Семону Санку. Помни, одно слово лжи — и ты ослепнешь, или станешь паралитиком, или умрёшь на месте! Иди сюда.

Фаустул твёрдой походкой подошёл к алтарю.

— Накрой голову полой одежды и повторяй за мной.

Фаустул повиновался и вслед за Манилием повторил:

— Если я, Фаустул из Ференты, скажу неправду, да падёт на меня кара Семона Санка.

— А теперь клянись.

Толпа замерла. Фаустул, склонив накрытую полой голову, медленно заговорил:

— Что младенцев мне никто не давал, клянусь. Что нашёл цисту с ними у воды, под старой смоковницей, клянусь. Что видел на ней дятла, клянусь. Что видел, как их своим молоком кормила волчица, клянусь.

Фаустул откинул край плаща с головы и выпрямился, по его лицу струился пот. Собрание взревело, послышались крики: «Он сказал правду! Дети Марса! Утопили невинную!» Какой-то пастух пробирался через толпу к храму, расчищая дорогу бледной измождённой женщине в крестьянской одежде. Вот они подошли к возвышению, и женщина, пряча в складках платья правую руку, поднялась по ступенькам на возвышение.

— Мои дети! — закричала она и кинулась к братьям.

— Дочь, Рея! — вскочил Нумитор.

Амулий повернулся к всё ещё стоявшему рядом Сервию и прошипел:

— Ты мне за это ещё ответишь. А сейчас разгоняй собрание!

Царь сказал это тихо, но Ромул услышал и весь напрягся, понимая, что на этот раз удача ему изменила. Вот сейчас воины, потрясая мечами, бросятся на толпу, горожане разбегутся, а все, кто на возвышении, окажутся в руках Амулия. И тут он увидел, как из ворот на площадь выбегает толпа его воинов, которых становится всё больше. Наконец-то.

— Юлий! — закричал Ромул. — Встаньте между войском и горожанами. Живее!

Раздались крики, юноши, обходя толпу, помчались к городской стене. Военные учения в лагере не пропали даром: Юлий моментально построил их в четыре ряда спиной к толпе, отрезав воинов от горожан. Ромул, отдавая этот приказ, рисковал всем. Он бросил четыре сотни практически безоружных против сотни вооружённых копьями. Столкновение могло кончиться плачевно, но другого выхода не было: он надеялся, что Сервий не решится вместо разгона мирных граждан вступать в битву с отчаянными юнцами, которых горожане могли поддержать.