Чтение онлайн

Я находила оправдания его поведению. Его резкость граничила с грубостью, но причиной этому были боль и физическая слабость. Я сожалела, что не могла объяснить это окружающим. Да и он никогда бы мне не позволил этого.

Я была немного выше его ростом, и теперь, когда я пополнела, его слабое сложение было особенно заметно, когда мы стояли рядом; мой здоровый вид подчеркивал его бледность и хрупкость.

Он был часто угрюм и не отличался любезностью, что, естественно, не вызывало к нему расположения, и где бы мы ни появлялись вместе, раздавались возгласы «Да здравствует королева Мария!», тогда как короля Вильгельма едва ли кто-нибудь замечал.

Он сильно переживал это. Он жаловался на лондонский воздух. Атмосфера значительно улучшилась после чумы и большого пожара. Появились широкие новые улицы и новые здания, построенные по проектам сэра Кристофера Рена. Но Уильяму Лондон казался душным, зловонным и вредным для его здоровья.

Он полюбил Хэмптон-Корт, как только увидел его. Река и открытая местность напоминали ему Голландию, и он очень интересовался, как и дядя Карл, архитектурой.

Бентинк был обеспокоен. Его тревожило впечатление, производимое Уильямом на его новых подданных. Они привыкли к блестящему двору. Они видели короля Карла прогуливающимся в парке под руку с одной из своих любовниц, окруженного остроумными придворными, чьи остроты, как и шутки самого короля, расходились по всей стране.

А новый король, которого они пригласили, чтобы он восстановил в стране протестантство, был небольшого роста, без всякого обаяния и любезности. Это была не слишком дорогая цена за освобождение страны от католичества, но люди как-то забывали об этом.

Уильям внушил Бентинку, что его здоровье не позволяет ему вести более открытый образ жизни. Поэтому Хэмптон так и подошел ему; он был недалеко от Лондона и министрам не стоило труда добираться туда. Воздух там ему тоже пришелся по вкусу, так что он решил сделать Хэмптон своей главной резиденцией, во всяком случае, на ближайшее время.

Старые дворцовые помещения в стиле Тюдоров ему не понравились, и он решил снести их и выстроить новый дворец.

Парки также были непривлекательны, и он создал план новых садов и парков, в котором разрешил мне принять участие.

Мы провели некоторое время – когда он был свободен от государственных дел, – изучая планы. Я была в восторге, что могла участвовать в этом и даже высказывать свои предложения, к которым он иногда прислушивался. Работы были начаты немедленно, и сады предполагалось разбить в голландском стиле.

Но нашей главной заботой была подготовка к коронации, потому что Уильям говорил, что народ не примет короля и королеву, пока они не коронованы.

Поэтому было решено не откладывать эту церемонию.

Коронация была назначена на начало апреля – если точнее сказать, на одиннадцатое, – но дела шли не так гладко, как мы надеялись. Во-первых, архиепископ Сэнкрофт, который, как мы предполагали, должен был совершить церемонию, отказался.

Он заявил, что присягал на верность королю Якову II и не может нарушить клятву. Четверо из епископов, отправленных Яковом в Тауэр, заняли такую же позицию, хотя отец мой и не был им другом, и их заключение, вместе с рождением принца, стало последним ударом, способствующим падению короля.

Уильям был молчаливее, чем обычно. Ему не нравились англичане и их обычаи. Он жаждал короны; его призвали, чтобы он получил ее; а теперь те же люди, которые призывали его, строили ему всяческие препоны.

В конце концов, Комптон, епископ Лондонский, согласился совершить церемонию вместо архиепископа Кентерберийского; но все эти неурядицы с самого начала причиняли нам большое беспокойство.

Мы были уже одеты и готовы отправиться в Вестминстер, когда прибыл курьер.

Уильям без всяких церемоний вошел в мою комнату. Он был бледнее обычного и очень возбужден. Он размахивал какой-то бумагой.

– Что случилось? – воскликнула я в испуге.

Какое-то мгновение Уильям смотрел на меня без всякого выражения. Потом он сказал:

– Яков высадился в Ирландии.

Мои первые слова были:

– Он в безопасности?

На лице Уильяма выразилось раздражение. Он продолжал:

– Ваш отец завладел островом, и ирландцы приветствовали его. Только Лондондерри и два других маленьких городка оказали сопротивление.

Я смотрела на него в ужасе.

– Что это значит? – спросила я.

– Что он будет собирать против нас своих сторонников.

Я почувствовала дурноту. Такие новости в такой момент! Знаменательно, что это известие пришло как раз в ту минуту, когда я в моем коронационном одеянии готовилась надеть корону отца.

– Что нам делать? – пробормотала я.

– Мы должны немедленно короноваться, – резко отвечал Уильям, – а потом мы подумаем.

Едва он вышел, как явился курьер с письмом для меня. Я чуть не потеряла сознание, узнав почерк моего отца.

Я взяла письмо, села и начала читать. Строчки прыгали у меня перед глазами. Я хотела сорвать с себя коронационные одежды, броситься на постель и зарыдать.

Он писал, что до сего времени, как отец, он находил оправдание моим поступкам и целиком приписывал мою роль в мятеже моему повиновению воле мужа, но коронация была в моей власти, и, если я надену корону, пока живы он и принц Уэльский, на меня ляжет проклятие разгневанного отца, а также и самого Бога, приказывающего нам почитать родителей.

Я перечла эти слова еще раз, а потом закрыла руками глаза, чтобы их не видеть.

Я не могла шевельнуться. Я могла только представить себе лицо моего отца, когда он писал эти слова.

Что мне было делать? Он был прав. Это было предательство. Если бы я короновалась, я думала бы все время об отце, так горячо любившем меня, которого я бы предала этим поступком.

Я сидела с письмом в руках. Уильям, наверно, услышал о том, что произошло, потому что он пришел ко мне. Он взял письмо у меня из рук. Прочитав его, он побледнел.

– Прислать это в такой момент! – сказал он. И тут же быстро добавил: – Пошли. Нельзя терять время.

– Вы прочли, что он пишет?

Уильям устало пожал плечами.