Чтение онлайн

Он говорит, что мне может принадлежать власть.

И все же я сомневаюсь.

Меня совсем не привлекает та жизнь, которую он мне предлагает. В ней я не вижу никакого будущего. Несмотря ни на что, я продолжаю повторять, что не желаю причинять людям боль. Я хочу совсем не этого. И даже если весь мир меня ненавидит, даже если они никогда не прекратят меня ненавидеть, я никогда не позволю себе мстить невинному человеку. Если я умру, если меня убьют, если я погибну во сне, я буду умирать, зная, что у меня остается хотя бы частица чувства собственного достоинства. Кусочек человечности, который принадлежит мне и находится целиком и полностью под моим контролем. И я не позволю никому отнять его у меня.

Поэтому надо постоянно напоминать себе о том, что Уорнер и я — это как бы два разных слова.

Мы синонимы, но мы при этом совсем не одно и то же.

Синонимы знакомы друг с другом как старые коллеги, как добрые друзья, которые многое вместе повидали на своем веку. Они обмениваются историями, воспоминаниями о своем происхождении, но при этом иногда забывают о том, что, хотя они и похожи, вместе с тем они совершенно разные и, хотя они обладают общими чертами, один из них никогда не станет другим. Потому что тихая ночь и спокойная ночь — совсем не одно и то же, так же как твердый человек и решительный человек или яркий свет и ослепительный свет, потому что то, как эти слова вклиниваются в предложения, может изменять смысл всего сказанного.

Они совсем не одно и то же.

Я всю свою жизнь сражалась за то, чтобы стать лучше. Я сражалась, чтобы стать сильнее. Потому что в отличие от Уорнера я не хочу олицетворять ужас на Земле. Я не хочу причинять людям боль.

Я не хочу использовать свою силу, чтобы калечить кого-то.

Но потом я смотрю на обе руки и отчетливо вспоминаю все то, на что я могу быть способна. Я помню, что я натворила, и я хорошо представляю себе, что еще я в состоянии сделать. Потому что очень сложно сражаться с тем, чем ты не умеешь управлять, а именно сейчас я не могу управлять даже своим собственным воображением, в то время как оно жестоко хватает меня за волосы и увлекает в темноту.

Одиночество — это такая странная штука.

Оно наползает на тебя тихо и спокойно, устраивается рядом с тобой в темноте, гладит тебя по головке, пока ты спишь. Оно обволакивает тебя изнутри, сжимая так крепко, что тебе становится трудно дышать, ты почти не чувствуешь пульса своего сердца, а оно бросается на тебя, добирается до затылка и касается своими губами крошечных волосков сзади на шее. Оно оставляет ложь в твоей душе, лежит рядом с тобой по ночам, высасывает свет из всех уголков. Оно твой постоянный спутник, оно жмет тебе руку лишь для того, чтобы дернуть тебя вниз как раз в тот самый момент, когда ты стараешься подняться.

Ты просыпаешься утром и размышляешь над тем, кто же ты такой на самом деле. Тебе не удается заснуть ночью, и ты лежишь на кровати и трясешься. Тебя гложут сомнения-сомнения-сомнения:

надо

или не надо

а стоит ли

почему нет

И даже когда ты готов отпустить. Когда ты готов освободиться. Когда ты готов стать совершенно новым и совсем другим. Одиночество — твой старый друг, оно стоит рядом с тобой в зеркале, смотрит тебе в глаза и бросает тебе вызов — попробуй-ка прожить теперь без него. Ты не находишь слов, чтобы бороться с самим собой, чтобы воевать со словами, повторяющимися снова и снова, — ты еще недостаточно готов, недостаточно силен, недостаточно, а достаточно не будет никогда.

Одиночество — горький и никудышный компаньон.

Иногда бывает так, что оно так и не отпускает тебя всю жизнь.

— Приве-е-ет!

Я моргаю, хватаю ртом воздух и увертываюсь от пальцев, щелкающих у меня перед лицом. В тот же миг знакомые каменные стены «Омеги пойнт» начинают вырисовываться перед моими глазами, возвращая меня из мечты в реальность. Я резко разворачиваюсь.

Передо мной стоит Кенджи и смотрит на меня в упор.

— Что такое? — Я бросаю на него испуганный взгляд и нервно сжимаю и разжимаю пальцы. Мне хочется закрыть их чем-нибудь. В моем костюме не предусмотрены карманы, а перчатки спасти не удалось после того случая в исследовательских лабораториях. Взамен них мне пока что еще ничего не выдали.

— Ты слишком рано, — говорит Кенджи, чуть склонив голову, рассматривая меня с удивлением и любопытством.

Я только пожимаю плечами и стараюсь спрятать лицо. Мне не хочется сознаваться в том, что я почти не спала в эту ночь. С трех часов я уже бодрствовала, к четырем оделась и была полностью готова к занятиям. Мне до смерти хотелось найти этому какое-нибудь оправдание, никак не связанное с тем, о чем я только что размышляла.

— Я не могла дождаться утра, — откровенно вру я. — Чем же мы сегодня будем заниматься?

Он чуть покачивает головой. Щурится, глядя куда-то за мое плечо, и говорит, обращаясь ко мне:

— Ты… кхм, — тут он прокашливается, — ты сама в порядке?

— Да, конечно.

— Точно?

— Что?

— Нет, ничего, — быстро отвечает он. — Просто… знаешь что. — Он как бы невзначай раскованным жестом в воздухе обводит мое лицо. — Ты неважно выглядишь, принцесса. Ты сейчас похожа на ту, какой ты была в тот самый первый день, когда вышла вместе с Уорнером еще там, на базе. Какая-то перепуганная и безжизненная, что ли. И еще, только не обижайся, но мне кажется, что тебе не мешало бы сейчас принять душ.

Я улыбаюсь и делаю вид, будто не замечаю того, как напряглось у меня лицо. Тогда я стараюсь расслабить мышцы плеч, чтобы выглядеть спокойной и собранной.

— Со мной все в порядке, — снова говорю я и опускаю глаза. — Правда. Мне только… немного холодно, тут внизу у вас вообще прохладно, вот и все. И я не привыкла расхаживать без перчаток.

Кенджи кивает, но на меня при этом не смотрит.

— Понятно. Ну что ж. Кстати, с ним все будет хорошо.

— Что? — Я шумно выдыхаю. Дыхание меня всегда выдает.

— С Кентом. — Он поворачивается ко мне. — С твоим парнем. С Адамом. С ним все будет хорошо.

Одно слово, одно простое напоминание о нем вспугивает бабочек, которые заснули у меня в животе, но тут я осознаю, что Адам больше уже не мой парень. Он вообще больше не мой. И не может стать таковым.

И бабочки падают замертво.

— Итак, — слишком уж громко и радостно произношу я, — не пора ли нам приступать? Нам уже надо идти, да?